| KIMETSU NO YAIBA
 Tanjiro Kamado original охотник на демонов, дитя света // протеже и духовный брат
「рушана – берегдом」
Свет, что излучает твоя душа – поистине добра и чиста, она как пламя, что колышется над бескрайней водной гладью и своими языками танцует в воздухе над чистейшим небосводом. Ты отвергаешь и препятствуешь титаническим постулатам столпов: для тебя демоны это потерянные люди, отвергнувшие собственный свет в душе. Любой поступок, будь он той ужасающей трагедией, что кардинально изменила твою жизнь, ты все равно отыщешь свет в собственной душе, померкшей от злобы на трусость чужую и стыдливость за собственную беспомощность, когда погибала твоя семья. Если ты встанешь в тупик, то всегда пойдешь искать другой путь. Я никогда не встречал таких людей, как ты. На мгновение мне показалось, что я вижу собственное отражение, но эта мысль стерлась быстро, потому что в тебе я вижу продолжение себя, кто должен стать светом для всего человечества.
Танжиро, ты не пропадешь в этом мире. Люди тянутся к тебе, бескорыстно протягивают руку помощи, они чувствуют и видят на что ты способен. Ты меняешь даже самых черствых людей, и даже демонов выводишь из холодной непоколебимости силы первородного врага. Это дар, подаренный судьбой, и ему нельзя позволить погаснуть, даже если покажется, что земля никогда не станет вновь твердой под ногами. Я сделаю все, чтобы пламя в твоей душе не потухло. Может я не смогу заменить тебе семью, но стану тем наставником, братом, за спину которого не будет тревожно спрятаться, когда силы покинут тело, а дыхание прекратит быть оружием против врага. Демоны отняли у тебя и сестры светлое и мирное время в столь юные годы, так позволь стать опорой и импульсом для его скорейшего возвращения.
Гештальт и иные хотелки по игре:
Для меня Танжиро это идеальный катализатор для развития Кёджуро. Они могут вобрать друг от друга взгляды на жизнь, стать по-настоящему связующими нитями. Не смотря на собственное упрямство и яркость характера, Ренгоку в первую очередь следует кодексу столпа и защитника семьи, которая осталась у него жива, потому имеет ограничения в голове, не позволяющие разбивать стены лбом как Камадо. Сострадание Танжиро, и его способность сопереживать и помогать без запроса, могут быть прекрасным вытрезвителем для Кёджуро, который не привык жалеть себя и даже с добрым сердцем не показывать истинных эмоций. Юноша учит столпа позволять себе слабость, пускай это будут кратковременные порывы. В какой вселенной будет идти развитие персонажей – это многогранный спектр. В хронологии каста Ренгоку жив, хотелось бы их взаимоотношения выстраивать начать до арки с поездом, а в остальных случаях, альт с иной развилкой, ау в современном или ином мире – я готов на все.
Вместо послесловия:
› Каст ждет пополнения! Мы ведем сейчас неспешную альтернативную историю с неизвестным концом, для которого нужны ценные соигроки, готовые вложить свои идеи и желание развивать как своего персонажа, так и тех, кто тесно связан с ним. Активность и вовлеченность есть у каждого участника. В среднем все пишут от 3-4к символов, у нас есть общая тема для каста. › лс Пример поста: Взор, что подобен дельфиниум цветам, глубокого фиолетового цвета, пронзает лик пророка насквозь. Как игольчатая сетка жмется к щекам румяным только внешне, но омертвленным изнутри оболочки проклятой в человеческом сосуде. Доума не отворачивается, только мягче уголки губ поджимает – его веселит чужая враждебность, которую Кочо успела выстроить на собственных домыслах и словах жителей деревни. В мыслях отравленных слепой верой и кровью демона Луна не могла избавиться от желанных картин с лекарем, кажется, что она заполонила собой большую часть его мыслей, смяв да помяв цели, которые бесперебойно и теперь уже глухо звучали устами Кибуцуджи. Он стал забывать недавний разговор ночью, оставляя лишь вербальную и невербальную составляющую образа женского, что сейчас всей сдерживающей эмоциональностью стояла вдали в солнечном свете, защищающем ее от демонических лап.
Шинобу исполняет просьбу Доумы, делает неспешные шаги к дверям, за которыми следовали покои пророка. Он слышит ее дыхание, ушами своими и последователей, что восседали меж ее пути, шершавость лоскут одеяния, что были надеты на ней, как бархатная и молодая кожа снимала желез покров от сокращения клетки грудной. Его взгляд, подобно хищнику, фокус пристальный держит на силуэте движущемся, мимику мирного лица сдерживая. Как же сейчас тяжек самоконтроль, как слабы цепи Мудзана, что сдерживают монстра, кто таится в облике гуру блаженного. Демон не обременяет себя, сквозь молитвенные шепоты срывается на судорожный вдох-выдох, буквально повторяя жест следом за лекарем. И когда дельфиниум взгляд, женственный и ядовитый, в последний момент фантомно пронзает его, то он вовсе рефлекторно хватается пальцами длинными за собственное одеяние в области груди, срывается на тихий стон, будто к легким кислород перестал поступать.
— Восхитительно.. — шепчет Доума, что губами слово немо повторяют последователи перед ним, и делает резкий взмах рук, распростертым жестом вытянутых конечностей, следом уже звонким голосом заполняя эхом молитвой, — Во славу Богу нашему, кто даровал явление спасительное в облике девы, что способна исцеление и покой сыскать физический Тсую!
Молитвенная ария заполняет снова зал, люди встают с колен и расправляют руки в подобии жеста Луны, улыбку да взор прищуренных глаз отражая, словно хотят стать подобием ее. Унисон человеческого гула воссоздает дрожь в груди, заполняет вибрацией все тело, от чего глаза скрываются в навесе век. Доума распахивает глаза, взгляд демонический приковывает к последователям заколдованным до безумия веры, и голосом четким и громким отстукивает подобно молотку правосудия приказ:
— Сыскать предателя на землях Тсую, чья вера в силу исцеления Шинобу Кочо слепа, и избавить от физической оболочки.
И люди срываются с мест, как единый разум, в хаосе контролируемом кровью леденящей и одновременно кипящей, покидают стены главного зала, а следом и здания, без возгласов и криков, пугающе мертво и бесшумно. Пророк остается один, напоследок ладонью прощанием помахивая и выдыхая кротко да шумно, будто попрощался с гостями, которых ни на секунду не обременял в своем внимании. Эти люди обречены на вечные скитания жертв и собственную смерть, от истощения или самоубийства, если истина демоном сказанная хотя бы на секунду покажется лживой.
— Интересно, кто-нибудь из них доберется до той кашелки до заката? Наверное уже горем убивается по своей дочери. Какая дура! — Со смехом ярким Доума рукавом хаори рот прикрывает, и, перед тем как направиться к лекарю, заглушает радость кашлем мокрым. Его пальцы забираются в рот, с хрипом и хрустом костей, словно вырвать зуб голыми руками желают, и вынимают окровавленную кандзаси – единственное физическое, что осталось от Масако.
Луна не торопится на обещанную встречу, дает время девушке, чтобы мысли смогли окутать ее, занять после увиденного в главном зале, и дать место покою, которого он так и не смог сыскать в ней с самой первой ночи. Перед входом в комнату, Доума прячет заколку в оторванную ткань хакам женских, и распахивает седзи, открывая себе вид покоев и тут же обратившую на него внимание затуманенную мыслями, судя по взгляду мутному, девушку. Жители Тсую не отличались высоким ростом, в вечно влажной и водной среде кости будто сами проседали, тянулись сильнее к мокрой земле. Доуме приходилось склонять голову, прогибаться в спине, чтобы без последующих соприкосновений лица со стеной, проходить через дверные проходы домов и комнат. Резкие шаги навстречу и взволнованные речи бабочки заставляют брови вскинуть и застыть на пороге, с голосом удивленным он задает ответный вопрос:
— Аромат железа? Стены этого дома могут пахнуть смертью, ритуалы жителей Тсую имеют свои особенности. Вы...не смогли найти информации об этом? Так что же случилось, что вас заставило прибежать ко мне в полуденное время?
Расстояние между ними становится непозволительно мало, в нос ударяет букет лекарственных трав вперемешку с кровью женской, что ощущается через кожный, тканевый покров. Демон не сдвигается с места, не делает шагов в сторону, как статуя замирает с пронзающим радужным взором, зрачками бегая по метающей в эмоциях бабочки, чья последующая хватка становится подобием электрического разряда, от чего рассудок в контроль слабый приходит.
Доума с волнением в голосе наклоняется ближе к лицу Кочо, вовсе разрушая физическую дистанцию между ними, не отдергивая руку и подставляя в открытую шею, которая могла любого хашира грешно начать сводить с ума от желания отсечь голову клинком заклиненным:
— Вы взволнованы. Шинобу-сан, пожалуйста, покой ваш важен в первую очередь, — свободная от хватки рука тянется к лицу женскому ближе, подушками пальцев касаясь щеки мягкой, искру заставляя разжигать в глазах пророка, что сам поддается волнению, фальши в котором не сыскать, и чуть ли не в губы шепчет чужие, дыханием девы обжигая собственные, — Ваш взгляд пугает меня. Вы не прекращаете злобой сдержанной смотреть на мой лик. Я...сделал что-то не так?
По перепонкам стучит чужое сердце, пульсом живого тела оглушая. Доума в речи молитвенной, как мед на вкус цветочный на губах, медленно из хватки крошечной руки выбирается да берет ладонь в объятия собственной, сжимая аккуратно и бережно, и смотрит в лицо. Пленительно и завораживающе, пеленой мокрой калейдоскопных глаз, без улыбки радостной и без какой-либо капли злости к Кочо.
Бамбуковый стук переполненного сосуда звонко отстукивает посреди открывающегося водного сада, эхом своим заполняя комнату. Молчание, которое всего несколько минут, а может даже и секунд, окутывает в окружении цветущего покоя два людских силуэта.
| |