«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».

— Или ты не веришь в своего наследника?

Вопрос резал не хуже валирийской стали — прямо по сердцу, оставляя после себя едва различимую царапину. Рейнира замерла в объятиях Деймона, раздумывая над его вопросом.

В Джейкериса, безусловно, она верила — он, как наследник Железного трона, был умным, хорошо воспитанным и, что главное, был готов к решительным действиям. Однако здесь же крылась и основная проблема, которая заставляла королеву медлить. Джейс, как и все юнцы его возраста, был вспыльчивым. Он слишком остро воспринимал несправедливость — особенно в вопросах, касающихся семьи и престола. В этом Рейнира видела и достоинство, и опасность одновременно. Хороший король не может быть равнодушен к оскорблению чести, но будущий король обязан научиться понимать, когда оскорбление — всего лишь приманка на крючке рыбака.

— В Джейса я верю, — ответила она на высоком валирийском, — но не в мир.

Слова прозвучали тихо и устало. Глубоко в душе росла тревога: королева помнила, что случилось с ее вторым сыном. Люцерис тоже был храбрым и послушным. Он летел не воевать, а напомнить о давно озвученной клятве. Но море, несмотря на благие помыслы второго наследника, забрало его.

— Один мой сын уже отправился с письмом, — отбросив деликатность, напомнила Рейнира, — и его больше нет с нами.

В его объятиях настолько тепло, что она позволила себе еще одно короткое мгновение близости. Рейнира прикрыла глаза и вдохнула глубже, позволяя знакомому запаху кожи, дыма, морской соли и дракона заслонить собой все остальное. Рядом с ним не нужно было быть безупречной. Деймон видел ее и девочкой, мечтавшей о свободе, и наследницей, которую учили держать лицо, и женщиной, слишком рано потерявших детей, и королевой, которой теперь приходится биться за право занять престол, принадлежащий ей по праву.

— Но ты прав. Джейс полетит, но не с одним письмом и материнским благословением. Мы дадим ему полномочия говорить от моего имени, ставить любые условия, чтобы Север был верен данной клятве. Думаю, как король-консорт, ты тоже должен наставить его.

Это была не просьба и не приказ. Скорее признание, что Джейсу нужна будет не только ее осторожность, но и хваленая жестокость Деймона, которую Рейнира не всегда одобряла. По ее мнению, мужи слишком часто прикрывали ею кровь на руках, когда хотели казаться мудрее, чем были на самом деле. Но Деймона от них отличало другое — он был расчетливым, как и любой опытный военачальник.

Выскальзывая из объятий мужа, она отвернулась к морю. Корабль зеленых уже подходил к пристани. Издалека он казался не угрозой, а щепкой, прибитой волнами к берегу после шторма.

— Мне нужно поговорить с ним первой, — сказала Рейнира после короткой паузы, — не как королева с наследником. Как мать с сыном.

И мать внутри нее хотела запереть все двери, поставить у покоев сына стражу, приказать не выпускать Вермакса из логова и больше никогда не смотреть на грозовое небо. Но королева знала: дракон, которого держат на цепи из страха, однажды перестает быть драконом. А мальчик, которого берегут от долга, никогда не станет королем. Как же горько, что оба вывода были верны.

— Он должен понимать, зачем летит, — продолжила она, — и должен знать, что я отпускаю его не потому, что мне не страшно. А потому, что верю: он справится.

Ветер тронул серебро ее волос, бросил несколько прядей на лицо. Рейнира не стала их поправлять.

— И да, позавтракаем, — произнесла она наконец, возвращая себе ровный, королевский тон, — затем созовем совет. Выслушаем капитана, прочтем письмо и решим, каким ответом одарить моего брата.

— Незримый Бог! — голос Амена сотрясает хижину, заставляет мальчишку-лекаря вздрогнуть и разлить по полу жидкость с удушливо-кислым запахом. По такой жаре всё, что пахнет, невыносимо воняет, давит на разум и добавляет раздражения.
Отряд охотников, прихваченные в храме Тота «писари» из Гермополя и несколько добровольцев прибыли в Фивы утром. Пока что всё время и силы уходят на то, чтобы обустроиться.
Около двух часов ушло на то, чтобы распределить всех по хижинам. Ещё два — разгрузить колесницы и вещи. Ещё полчаса наставлений, чтобы никто не думал делать глупости и занести тем самым хворь ещё и в поселение.

Теперь Амен стоит на пороге своего временного жилища и смотрит на съежившегося ученика лекаря, что избегает смотреть ему в глаза. Тощий, высокий, со жгуче-чёрными волосами и добрыми глазами. Амен хмурится, силится вспомнить его имя — Исман, кажется.
— Что это ты делаешь? Объяснись, — Амен говорит тише, сложив руки на груди и буравя мальчишку взглядом. Тот вызвался с ними поехать добровольно, буквально горел желанием спасти Фивы от хвори, помогать людям. Отказать такому и в мыслях не было — пусть всего лишь учиться, а всё-таки лекарь. Ни одни руки в таком деле не лишние. Да и вести уже дошли, что «прославленный лекарь из Македонии» прибыл из дворца несу-бити, чтобы вплотную этой хворью заняться. Он-то, если что, пусть с этим мальчишкой нянчится.

— Я… я… обрабатываю вашу хижину, господин, — Исман слегка расправляет плечи и поднимает голову. Смотрит на эпистата всё ещё с опаской, но уже увереннее. Амен про себя отмечает его умение взять себя в руки и наличие мозгов разговаривать с ним правильно, соответственно статусам.

— Этим? — выразительно приподнимает белоснежную бровь, указывая на бутылку. Исман нервно сглатывает, но всё же старается держать лицо и, сбиваясь, объясняет, что по совету «прославленного лекаря» пытался избавить все хижины от лишней инфекции. Эта смесь убирает все возможные следы болезни. Объяснил, что хотел это сделать на всякий случай.
Эпистат с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. С первого взгляда Исман показался ему толковым парнем, да вот, видимо, не зря у него такая же бедовая неферут в друзьях. Верно говорят, что о человеке многое может сказать его окружение.

— Убери здесь всё и открой окна. Сегодня солнце пусть и палит нещадно, но ветер должен выдуть отсюда весь запах. Я не собираюсь нюхать его во сне, а потом весь день ходить с больной головой. Ты мне её лечить будешь? У меня нет на это времени. Надеюсь, ты меня услышал, — Амен проходит вперёд, не переставая говорить, забирает из верхнего ящика свиток с папирусом. Развернувшись, покидает хижину, не удостоив Исмана даже взглядом.

Он не сомневается в том, что мальчишка выполнит его поручения. Мало кто осмеливается ему перечить.
А ему нужно узнать у Келадона, где в Фивах находится дом этого самого «прославленного лекаря». Всё равно ведь собирался нанести ему визит.

У выхода с территории поселения он ловит Тизиана, оставляет ему несколько коротких поручений, а затем плотнее заворачивается в накидку. Колесница Ра светит с самого центра неба, дарит не тепло, а беспощадное пекло. Амен подавляет желание поднять взгляд — не решается с самого детства, опасно для него. Чем же они так прогневали Богов?..

Впрочем, догадывается эпистат, чьих рук это дело. Поганые черномаги, будь они неладны. Многолетние поиски наконец-то привели его к щенку того черномага, что уже и сам успел заделаться старшим. Слышал Амен, что обучать молодняк — наказание для членов общества шезму. Он ведь видит их, узнаёт с первого взгляда. Солнечный свет опасен для его чувствительной кожи, но холод их отравленной Ка вызывает неприятную оторопь. Только одного он видел, с кем это было иначе. Того единственного, чью голову оставит в качестве почётной награды на полке. Или всё-таки нет?

С Реммао и так всё понятно. Пусть он вырос, возмужал и больше не похож на угловатого подростка, но время от времени по ночам Амен видит его лицо с того самого дня и едва ли способен его забыть. С двумя щенками тоже всё ясно — младший брат и изнеженная девица. Едва ли первый причастен к смертям родителей Амена, небось пешком ещё под столом тогда ползал. Вторая создаёт впечатление глупышки, способной доставить проблем своим же. Этих щенков он пока трогать не собирается. Попадутся — споют свою «последнюю песнь черномага» на эшафоте. Даже будет интересно посмотреть, как выкручиваться станут-то. Исфет, хотелось бы верить, что этот риск не окажется бесполезным и хоть кто-нибудь из них умеет писать!

Сложнее с третьей, с Эвтидой, думает Амен, выходя на оживлённую улочку рядом с рынком. По всем признакам — тоже ведь ученица Реммао, да только душа обычная, тёплая. Такая же, как и тот самый? Или всё-таки он ошибся и всего лишь прислужница? За этой следить надо будет пристальнее — любит на свою задницу искать проблемы. Слишком сильно любит. Либо подохнет первой, либо далеко пойдёт. Какие же воды ей отмерит Сешат? Куда понесёт течение?

Солнце поднимается всё выше, заливает бежевый камень домов ярким светом. Амен сильнее натягивает капюшон на голову, хотя и знает, что дальше некуда. Людей много, все спешат по своим делам и тревожно оглядываются. Завидев массивную фигуру эпистата, расступаются почтительно, пропускают и глаза прячут. Все нынче хвори боятся, спешат на рынок найти приезжих торговцев, чтобы еду и воду у них купить.

Вот и лекарский дом. Амен сворачивает в переулок, заходит в дверной проём, с неудовольствием пригибаясь. Не под его рост каменщики высекают проходы, ох не под его!
Дом этот украшен не слишком-то и богато, но и далеко не бедно. Под стать его собственной хижине, только ковры и покрывала ярче. В углу стоит стол с многочисленными колбами — пустыми, с маслом. Здесь пахнет травами, что сушатся пучками на верёвке прямо над этим богатством. И нет никого.

Неужто не дома этот Ливий Пеллийский? Амен прислушивается — нет, не тихо здесь, в соседнем помещении слышна какая-то возня.
— Эй, прославленный лекарь! — не удержаться от лёгкого ехидства, что Амен едва ли не выплёвывает. Говорят, заносчивый фрукт этот македонец, важный больно. Вот и поглядит сейчас. — Ты дома? Выходи, есть разговор.
Ничуть не дружелюбно звучит голос эпистата, что уже отчитал мальчишку. Может быть, этот Ливий и знает своё дело, да вот только не дорос ещё — на чужой территории распоряжаться.
Маленький клочок папируса покоится в кармане просторных штанов и ждёт своего часа — дворцовый писарь на греческом написал специально. Едва ли приезжий хорошо читает иероглифы.
Амен выпрямляется во весь рост и небрежно сбрасывает с головы капюшон, более не скрывая лицо.

Он пристально глядел на юного дракона, пока тот трапезничал вместе со всеми за одним столом. Но было ли это пристальное внимание обращено к нему из-за того, что старший дракон осуждал его и был готов сделать ему выговор? Отнюдь. Таков был Нёвиллет, что изучал окружающий мир предельно внимательно и складывал найденные кусочки мозайки лишь одним ему понятным образом, намереваясь увидеть полную картину. Пока гость из Мондштадта не давал ему причин усомниться в своей доброй воле, у Владыки Гидро не было никакой необходимости взирать на того с враждебностью. Его пронзительный взгляд выражал лишь глубокую, почти академическую заинтересованность существа, для которого каждый новый жест мондштадтца и каждая его незнакомая привычка были страницами живой, ещё не до конца прочитанной книги. Дружелюбные мелюзины, составляющие им компанию за обедом, уже давно привыкли к этой особенности верховного судьи, но чужаку подобное внимание могло легко показаться избыточным.

— Я склонен в это верить, — произнёс Нёвиллет после недолгого молчания. Будь темнокрылый ужас Мондштадта до сих пор жив, то никто в том славном краю не знал бы покоя и газеты Фонтейна уже бы полнились заголовками о трагичной судьбе города Анемо Архонта. Нынешний мир, хоть и находился в преддверии больших перемен по мнению Нёвиллета, оставался до сей поры достаточно спокойным и подконтрольным как людям, так и оставшимся богам. И как бы сам Владыка Всех Вод не относился к узурпаторам драконьей власти, большинство архонтов так или иначе старались не допустить катастрофы. Но это было рациональное зерно, которое могло легко затеряться в потоке тревожных мыслей маленького Дурина.
— Будь ситуация иной, я бы об этом знал.

  В деревне Меруси, из всех мест на свете, царил особенный покой, который охраняли не только останки Элинаса, но и Нёвиллет, что не стерпел бы даже малейшей попытки подвергнуть жизнь мелюзин опасности. Казалось, накрой Фонтейн волна внешней угрозы, деревня Меруси всё равно осталась бы одним из самых надежных убежищ во всем регионе. Быть может, именно поэтому в этих стенах спешка времени сменялась убаюкивающим темпом, в котором даже самые тревожные мысли растворялись без следа. В этой безмятежности несложно было почувствовать себя по-настоящему дома. И этому ощущению только способствовали любезные жительницы деревни, которые стремились сделать пребывание своего гостя здесь как можно более уютным.
— Пусть Ваше путешествие принесёт Вам ту истину и те впечатления, что Вы ищете, — с теплотой пожелал Нёвиллет и в его глазах мелькнул мягкий, почти отеческий свет, на мгновенье согревший холодноватый пурпур его взгляда, — О жандарматонах? Нет, их едва ли их можно назвать полноценной формой жизни. Они ничего не чувствуют и не способны постичь природу чужих мотивов. К тому же, их искусственный интеллект не обладает той степенью автономии и самосознания, чтобы они могли действовать вопреки своему протоколу и принимать самостоятельные решения. На самом деле, я говорил о... так называемом последнем великом творении Алана Гильотена. Как гость из Мондштадта, полагаю, Вам вряд ли приходилось слышать это имя, но в Фонтейне этот человек занимает особое место в истории региона как «Отец механизмов». Он был основателем Института кинетической энергии и талантливым инженером. Его научное наследие до сих пор определяет устройство нашей жизни, ведь именно он создал первых меков.

Тем не менее, этот великий учёный, как стало известно из архивных сводок, провёл последние годы своей жизни в строгом уединении, работая над самым амбициозным проектом, который мог соперничать по дерзости своей мысли с творениями гениальной Рейндоттир. Нёвиллету не были известны все подробности, но большая часть скопившейся у него информации указывала на то, что творение Алана Гильотена занимало место в рядах предвестников Фатуи по сей день. Марионетка, как её называли в дипломатических донесениях, или Мари-Анн Гильотен II, как она числилась в секретных архивах города, по всем сведениям являлась гораздо более совершенной машиной, способной не только рассуждать и принимать собственные решения, но и в полной мере ощущать вкусы, ароматы и всё многообразие окружающего мира. Когда Нёвиллет только впервые узнал об этом, он был чрезвычайно заинтригован, однако сам никогда не встречался с Марионеткой лично.

— Насколько мне известно, месье Гильотен так глубоко скорбел об утрате своей приёмной сестры, что на закате своей жизни создал сложнейшую машину, придав ей сходство с близким ему человеком. У этой машины был свой характер, и она могла различать вкусы и запахи, как настоящий человек. К сожалению, я никогда не встречался с ней, чтобы утверждать это наверняка, но это та информация, которой я владею, — поделился он, — По правде говоря, её существование до сих пор будоражит меня. Жизнь и правда удивительна в своём многообразии, должен с Вами согласиться...

Он не знал как описать эти чувства иначе, поэтому выбрал то слово, которое казалось ему наиболее выразительным. Кто знал, что простая дружественная беседа в какой-то момент коснётся столь фундаментальных вопросов, где граница между творением природы и рукотворным чудом сотрётся почти до неразличимости. Однако мимо Нёвиллета не прошёл и рассказ Дурина о названном брате, который тоже являлся исследователем.
— Хорошая идея. Исследовательский институт Фонтейна — это самое подходящее место для светлых умов нашего общества. Ваш брат обязан побывать там и Вы, я уверен, найдете там для себя немало увлекательных вещей. Я так понимаю, Вы помогаете своему брату с исследованиями? Могу я поинтересоваться, какую именно область знания он исследует?

Морро и не намерен прятаться: Ризли находит его неподалёку от бараков — возле правого крыла, — докуривающего тонкую сигарету в углу, куда не смотрят камеры. Ризли посылают улыбку, которую не назвать иначе, как томной, и Ризли готов поставить на то, что сигарета на деле самокрутка, в которую входят ударяющие в голову растительные добавки. Но его теория терпит крах; находясь вблизи, легко почувствовать слишком знакомый аромат табака: эту марку Ризли не забудет, верно, до конца своих дней.

— Тратишь сбережения на «Житан»?

— Oui, — простой ответ, максимально расслабленные плечи, — un charme irrésistible. Могу поделиться.

— Я не курю.

— Никогда бы не подумал, — беззвучный смех, — от вас иногда разит по-цыгански. Откуда же, — затяжка, протяжный выдох, — я это знаю? А не всё ли равно? Под вас очень трудно копать, господин управляющий, не уверен, что вы реально существующий человек. — Сброшенный на пол пепел, следом летит окурок и давится носком пошарпанного ботинка. — Ну и зачем я вам понадобился? Я не сообщник, не похищал девчонок, не стерёг их, вообразите, даже не трогал красавицу Сильви. Да, герцог, слухи разносятся стремглав, когда вы начинаете наводить свои порядки.

— Пытаешься сказать, что в последнее время не ввязывался ни в какие инциденты?

— Разве что проиграл в карты и выпил полбутылки разбавленного самогона. Скрутило так, что я приготовился бесславно подохнуть, но выходной поставил меня на ноги. Подходит под инцидент?

— Что насчёт драки с Луи?

Морро разом меняется в лице, и виной тому притупленный рассудок либо отторжение по отношению к Лини. Упоминание Лини — как красная тряпка, брошенная быку. У Морро ходят желваки, от вальяжности нет и следа.

— Какая разница, из-за чего мы сцепились? Купоны в долг, грязные сплетни, его милейшая, но недоступная сестричка — вот вам на выбор, делайте ставку! Вы всегда опрашиваете обо всех случаях, когда один начистил морду другому? Я в крепости уже год, но впервые слышу о таком. Вам обыкновенно безразлично, кто чем занят, так с чего вдруг... А-а, — многозначительно умолкает, потряхивает кудрями, точно вода залилась в ухо, — он настучал на меня. И вы по первому зову прибежали отстаивать его честь, так, что ли? А когда он исчез, помчались в тайник Дювалье, просто, — перевозбуждённо-громко, вплеснув руками, — рыцарская легенда во плоти! Сколько ж моры вы бы отдали за выкуп этого гадёныша, всю, что у вас есть на банковских счетах?

— Какой ещё выкуп?

Прикусывает язык, таращит на Ризли округлившиеся глаза, начиная понимать, что его развели как ребёнка. Вот ты и попался, не отвертишься.

Ризли хватает его за шиворот и тащит ещё дальше, вглубь тупикового коридора, в котором либо уединяются, чтобы быстро перепихнуться, либо отбивают бока и спину всей толпой против одного, валяющегося на холодном полу. По выражению лица Ризли не узнаешь о намерениях, но каким-то чутьём мальчишка догадывается, что его скорее приложат лицом о стену, чем стащат брюки. Он цепляется за Ризли, пытается извернуться, притормозить пятками о выступы погнутого от времени металла и не перестаёт трещать:

— Хватит, хватит! Только не по лицу! Да отпустите, я расскажу, что знаю, но знаю я мало..! Ай-й, заду́шите, смилуйтесь!

Вот ведь заливала, думает Ризли, но всё-таки отпускает, чтобы послушать объяснения.

— х —

— В общем, Морро настучал на тебя Дювалье из-за личной антипатии, а Дювалье только и ждал случая, чтобы расширить лабораторию и договориться со мной о поставках реагентов, дополнительных помощниках и крышевании. Наверное, кто-то из тех, кто покрывал Дювалье, понял, что запахло горелым, и решил отстраниться от экспериментов. Похищение Линетт слишком поспешное.

Всё же нехватка отдыха сказывается во всём, начиная от заторможенных движений и заканчивая паузами между фразами и посередине них. Ризли трёт глаза, после — переносицу, пока читает папки, недавно принесённые из архива. Надо бы прерваться если не на сон, то на эспрессо и закинуть в себя что-нибудь сытнее овощного салата.

В конце концов, Дювалье не сбежит, его с сообщниками непрерывно стерегут в целом надёжные люди. Даже Катриль и та ушла спать, только не в бараки, а в лазарет: у неё разболелась голова. «Поспать на койках мягче, чем продавленные матрасы, — что может быть лучше для здоровья», — заявила она перед тем, как уйти в сопровождении стражника. Ризли приставил к больничному крылу троих людей — на всякий случай.

Свидетели нужны были живыми.

— Зато у нас появилось два имени, предположительно тех, кто скрывается под номером четырнадцать и пятнадцать. Эме и Терез, двоюродные сёстры, Дювалье неоднократно беседовал с ними в прошлом месяце. Что странно, у них нет разительных перемен в поведении, они ни о чём не заявляли охране, — поднимает взгляд на Лини с Линетт. — Как всё прошло у вас?

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?

Мысль о скором отъезде всегда заставляла Карлайла внимательнее смотреть на города, словно предчувствие расставания возвращало вещам ту ясность, которую исподволь стирала привычка. Пока он жил здесь, Колумбус оставался очередным человеческим пристанищем — улицами, больничными коридорами, знакомыми лицами и именами пациентов, аккуратно уложенными в память рядом с тысячами других имён, однако стоило принять решение, что вскоре придётся исчезнуть, как дождь на мостовой, тусклая вывеска аптеки напротив и даже тонкая трещина на деревянном подоконнике приобретали странную ценность вещей, уже начавших превращаться в воспоминание.

Так происходило не впервые, и Карлайл давно перестал удивляться этой маленькой жестокости бессмертия. Он мог прожить среди людей несколько лет, иногда дольше, если обстоятельства складывались удачно, однако рано или поздно кто-нибудь начинал замечать то, чего замечать не следовало. Сперва удивлялись тому, что молодой доктор совершенно не изменился со времени первого знакомства, затем припоминали дату, случайно находили старую фотографию или просто однажды задерживали на нём взгляд чуть дольше обыкновенного, пытаясь совместить собственную память с лицом, на котором время не оставило ни одной убедительной отметины.

Человеческое старение складывалось из мелочей, которые люди редко замечали в себе до тех пор, пока зеркало внезапно не предъявляло итог: серебряная нить в волосах, усталые гусиные лапки возле глаз, чуть более осторожный шаг, привычка щуриться над мелким шрифтом. Именно этих мелочей Карлайл изображать не умел. Он научился менять имена, документы и биографии, говорить с нужным выговором и никогда не демонстрировать ни силы, ни скорости, ни знания вещей, которых мужчина его наружного возраста знать не должен, однако время упрямо отказывалось сотрудничать с его обманом. Поэтому скоро придётся уехать снова, и, хотя сам отъезд ещё не был превращён в конкретную дату, Карлайл уже незаметно для себя начинал прощаться с городом.

За окном темнел осенний вечер. Мелкий дождь висел в воздухе почти невидимой взвесью и покрывал мостовую влажным блеском, в котором расплывались огни редких фонарей. В кабинете пахло карболовой кислотой, бумагой, крахмалом и мокрой шерстью чужих пальто. За дверью больница жила той приглушённой вечерней жизнью, когда дневная суета уже отступила, но тишина всё ещё оставалась невозможной. Карлайл заканчивал записи после обхода, ведя пером по бумаге ровным, почти каллиграфическим почерком, когда в коридоре послышались быстрые шаги, замедлившиеся у его двери. Последовал осторожный стук, после которого на пороге появилась дежурная сестра, державшая перед собой папку.

— Доктор Каллен, я думала, вы уже ушли, — произнесла она, и усталость, лежавшая в её глазах тонкой серой тенью, не помешала им чуть заметно оживиться при виде него. Карлайл поднял голову от бумаг и на мгновение задержал взгляд на её лице. За последние месяцы он достаточно хорошо изучил подобные оттенки человеческого поведения, чтобы понимать разницу между простой дружелюбностью и тем особым вниманием, которое молодые женщины иногда старались спрятать под профессиональной вежливостью.

— Как видите, я оказался недостаточно предусмотрителен, — ответил он с лёгкой улыбкой, промокнул перо и отложил его в сторону. Сестра приблизилась к столу, однако папку не отдала сразу, словно позволив себе ещё несколько секунд под совершенно законным предлогом.

— Или слишком трудолюбивы, — заметила она, уголки её губ дрогнули, а затем она добавила уже тише: — Хотя это, кажется, ваша постоянная болезнь. — Комплимент был достаточно невинен, чтобы его можно было принять буквально, и достаточно прозрачен, чтобы Карлайл не мог не заметить второго смысла. Подобные ситуации случались с ним не впервые. Человеческая внешность, которую он сам никогда не считал заслугой, неизбежно привлекала внимание, а необходимость жить среди людей научила его искусству мягко уклоняться от этого внимания так, чтобы никого не унизить и ничего не поощрить. Поэтому он сделал именно то, что делал всегда: понял и сделал вид, что не понял.

— Полагаю, с болезнями мне действительно следовало бы разбираться лучше, чем большинству, — отозвался Карлайл, и выражение его лица осталось столь доброжелательно-невозмутимым, что сестре пришлось бы самой решить, услышал ли он намёк. Она тихо рассмеялась, покачав головой, после чего наконец протянула ему папку.

— Тогда, боюсь, у меня для вас ещё один случай. Девушку привезли с фермы неподалёку. Упала с дерева и повредила ногу. Семья сначала искала своего врача, но его сегодня нет в городе, поэтому добрались до нас только сейчас. — Развлекательная лёгкость мгновенно исчезла из внимания Карлайла, уступив место привычной врачебной собранности. Он принял папку, но прежде чем открыть её, посмотрел на сестру.

— Сознание после падения теряла? — спросил он, и в голосе уже не осталось ничего, кроме спокойного делового внимания.

— Насколько мне известно, нет, — ответила она, слегка нахмурившись, вспоминая услышанное. — Жалуется в основном на ногу. Видимой раны я не заметила, но она сильно отекла. Я велела пока её не трогать.

— Правильно сделали.

Сестра чуть выпрямилась от сдержанной похвалы и позволила себе ещё одну улыбку.

— От вас это почти признание в любви, доктор Каллен.

Карлайл посмотрел на неё с тем мягким недоумением, которое было слишком безупречно, чтобы быть искренним.

— Боюсь, профессиональная благодарность значительно менее интересна.

— Вы безнадёжны. — Она вздохнула с нарочитым разочарованием.

— Мне и это прежде говорили, — спокойно согласился он, открывая папку. На этот раз сестра рассмеялась уже откровеннее, однако не стала продолжать игру.

— Палата в конце коридора, слева. И, доктор Каллен…

Он вопросительно поднял глаза.

— Вы ведь действительно собирались сегодня уйти раньше, — напомнила она, теперь уже без кокетства, с обычной человеческой заботой, которую Карлайл всегда находил трогательнее, чем следовало бы. — Хотя бы иногда вам нужно отдыхать. — На мгновение ему почти захотелось улыбнуться шире. Отдых был одной из тех человеческих необходимостей, которые он имитировал исключительно ради правдоподобия: сон, усталость, постепенное истощение сил существовали для окружающих, но давно перестали иметь отношение к нему.

— Я постараюсь запомнить ваш совет, — пообещал Карлайл так серьёзно, будто действительно рассчитывал воспользоваться им. Сестра бросила на него взгляд, ясно свидетельствовавший, что обещанию она не поверила, и наконец ушла, оставив дверь прикрытой. Карлайл опустил глаза на карточку. Эсми Энн Платт, шестнадцать лет. Семья жила на ферме неподалёку от Колумбуса. Падение с дерева закончилось повреждением ноги, и предварительная запись предполагала перелом. Несколько строк повторяли то, что он уже услышал, однако его взгляд почему-то задержался сначала на возрасте пациентки, затем на причине травмы.

Шестнадцатилетняя девушка и дерево составляли сочетание, несколько противоречившее тем представлениям о благонравии, которые общество уже должно было начать предъявлять к мисс Платт. Карлайл видел достаточно человеческих семей, чтобы знать, с какой непостижимой настойчивостью девочек, едва успевших выйти из детства, начинали учить занимать в мире меньше пространства, чем им хотелось: говорить тише, смеяться сдержаннее, не спорить без необходимости, не пачкать платье и постепенно отказываться от всего, что ещё недавно считалось естественным лишь потому, что теперь им надлежало становиться молодыми женщинами. Разумеется, одна строчка в медицинской карте ничего не рассказывала о характере Эсми Платт. Возможно, ветка находилась совсем невысоко, возможно, существовало самое прозаическое объяснение, и делать выводы из одного дерева было бы столь же нелепо, как ставить диагноз по цвету чернил. Карлайл слишком долго лечил людей, чтобы доверять рассказам о них больше, чем им самим, однако лёгкое любопытство всё-таки возникло.

Он закрыл папку и вышел в коридор. Больница окружила его приглушёнными голосами, запахом лекарств, влажной одежды и тем другим запахом, который обычный человек замечал лишь тогда, когда кровь становилась видимой. Карлайл ощущал её постоянно: за стеной у мужчины после операции постепенно выравнивался пульс, несколькими дверями дальше ребёнок всхлипывал после обработки рассечённой кожи, а этажом ниже сердце пожилой женщины сохраняло неприятную нерегулярность, отмеченную им ещё во время дневного обхода. Когда-то подобная близость человеческой крови была для него пыткой, теперь она превратилась в часть работы, подобно шуму дождя или скрипу колёс по больничному полу. Жажда не исчезла и не стала менее настоящей; природа Карлайла не преобразилась вслед за его убеждениями и не вознаградила его за века воздержания милосердным равнодушием к человеческой крови. Просто между желанием и поступком за долгие годы выросло пространство, целиком принадлежавшее воле, и именно там он построил всё, чем был теперь.

В каком-то смысле медицина оказалась самым нелепым и одновременно самым естественным выбором для вампира, решившего не убивать людей. Карлайл добровольно окружил себя тем, чего должен был избегать, превратил собственное искушение в предмет заботы и год за годом заставлял хищную часть своей природы уступать знанию, привычке и состраданию. Когда-то ему казалось, что со временем сопротивление станет лёгким; позднее он понял, что лёгкость вообще редко имеет отношение к нравственности. Если в нём и оставалось нечто человеческое, оно заключалось не в отсутствии тёмного желания, а в способности снова и снова выбирать, какое место это желание получит в его жизни.

Перед нужной дверью Карлайл замедлил шаг. За ней билось человеческое сердце, и ему не требовалось прислушиваться. Вместе с ровным ритмом в памяти снова возникли слова карточки: шестнадцать лет, ферма, дерево, повреждённая нога. Ничего необычного, напомнил себе Карлайл и открыл дверь. Комната была небольшой и слишком светлой для позднего часа. Белая простыня, металлическая спинка кровати, столик с приготовленными инструментами, таз с водой, сложенные полотенца и чёрное окно, отражавшее внутренний свет, создавали ту безликость больничного пространства, которая одинаково могла казаться и успокаивающей, и беспощадной.

Карлайл всегда особенно остро чувствовал, насколько многое врач получает от пациента заранее: право задавать неприятные вопросы, прикасаться к телу, причинять необходимую боль и входить в те границы, которые вне больничной палаты были бы неприкосновенны. Он никогда не относился к этому доверию как к чему-то, автоматически причитающемуся человеку вместе с медицинским образованием. Переступая порог, мужчина словно оставлял за дверью большую часть собственной биографии. Его взгляд сначала остановился на Эсми, затем естественно переместился к повреждённой ноге.

Профессиональная привычка мгновенно отделила необходимое от всего прочего. Ещё до прикосновения Карлайл отметил положение конечности, выраженность отёка, состояние кожи и отсутствие очевидной открытой раны; ничто не указывало на то, что кость прорвала ткани, хотя окончательные выводы требовали более внимательного обследования. Он подошёл ближе.

— Добрый вечер, мисс Платт, — произнёс Карлайл, и спокойный голос прозвучал негромко, словно он сознательно не желал добавлять к чужой боли ещё и врачебную суету. — Меня зовут Карлайл Каллен. Врача, к которому обычно обращается ваша семья, сегодня нет в городе, поэтому я осмотрю вашу ногу. — Он не стал уверять, что всё непременно окажется хорошо. Люди произносили подобные обещания удивительно охотно именно тогда, когда ещё не могли знать, имеют ли право на уверенность, а Карлайл предпочитал не утешать ложью даже ради нескольких спокойных минут. Вместо этого он чуть наклонился к повреждённой конечности, продолжая говорить прежде, чем коснуться её. — Я постараюсь быть осторожным, однако мне придётся проверить место повреждения. Если какое-либо прикосновение окажется особенно болезненным, скажите мне сразу. — Только после предупреждения он положил пальцы немного выше заметного отёка. Прикосновение было почти невесомым и, как всякое прикосновение его рук, неестественно холодным. Карлайл давно привык к температуре собственной кожи и вспоминал о ней главным образом в подобных обстоятельствах, когда чужое человеческое тепло особенно ясно напоминало о том, чего в его теле больше не существовало. Согреть руки одной силой воли он не мог, поэтому оставалось лишь надеяться, что прохлада будет списана на осеннюю погоду или холод больничного помещения. Его пальцы медленно прошли вдоль ноги, осторожно исследуя участок выше предполагаемого перелома. Давление оставалось минимальным. Карлайлу не требовалось грубо прощупывать ткани, чтобы различать мельчайшие изменения их плотности и расположения, однако свои способности приходилось удерживать в пределах правдоподобия, двигаясь так, как двигался бы очень внимательный человеческий врач. — Мне сообщили, что Вы упали с дерева, мисс Платт. Постарайтесь вспомнить, как именно вы приземлились, — продолжил он, переводя взгляд от ноги к пациентке. — На ступню, на бок или, возможно, сначала ударились чем-нибудь ещё. Если после падения болело что-либо помимо ноги, даже если сейчас это кажется незначительным, мне необходимо об этом знать.— Его пальцы вновь двинулись вдоль повреждённой конечности, проверяя границу отёка и положение суставов, а внимание при этом оставалось разделённым между тем, что чувствовали руки, и тем, что должна была рассказать сама Эсми.

Кусачий стылый мороз стал почти что привычным, понятным, голодным, словно мелкий грызун, подчативающий кривыми острыми зубами, без возможности отогнать или спугнуть. Сухой мороз кусал на открытые щеки и переносицу, которую никак не обмотать шарфом, оставлял красные пятна на бледной коже, скучающей по солнцу - Лейн уже почти и забыла, какое оно - солнце. Горячее, душное, припекающее кожу до нервной раздраженной чесотки. Дома - в том доме, которого больше не существовало - солнце было главным ее противником, от которого она пряталась за плотными блекаут шторами и под гудящим кондиционером, скрываясь от зноя улиц и той жизни, нормальной, понятной, приевшейся. В этом же месте, разрушенном и пожранным морозом все казалось куда как более чужим, но при этом куда как более понятным.
В перебитых окнах, заткнутых тряпками и старыми, отныне ненужными газетами, медленно колыхнулся собственный силуэт - черный базальт отражающей поверхности выхватил закутанную в шубу фигуру, всколыхнул тонкие движения руками, поворот головы, когда попыталась рассмотреть хоть что-то в грязных очертаниях собственной новой жизни.
Ротков внимал своей святой только тогда, когда она, закутанная в белый саван, возносила руки к арочнообразным сводам собора, когда говорила громко и уверенно, когда шелестели крылья бессмертных по обе стороны при движениях и Каин отворачивался от толпы, чтобы закатить глаза поближе к потолку от каждой последующей строчки, произведенной под запись с Донован. Людям нужен контроль, людям нужна надежда, людям нужно, чтобы кто-то подумал за них, потому что сами они думать устали.
И Лейн, если честно, тоже устала.
Просыпаясь в кровати, обложенная плотными одеялами, ведь печку во время сна никто не растопит; растирая ладонями раскрасневшиеся щеки и чувствуя сухость, от которой сдавливает абсолютно все под кожей, отгоняя невольную мысль, что убила бы за любой увлажняющий крем средней паршивости. Никаких салонов тут пока не намечалось, а если бы и появился, пришлось бы драться с Анной за возможность первой туда вскочить и никакой статус святой бы не помог здесь, ней с не уж точно.
Под ногами хрустела поземка, мелкими сизыми крошками скрипела под каблуком сапога, выбиваясь из под вздувшейся каменной кладки главной площади. Людей становилось больше, голоса становились громче. Чужое ворчание на погоду, смешанное с тихими перешептываниями о том,  что будет дальше и что недавно черные крылья проклятых тварей видели слишком близко от крыш дальних городских домов. Люди бурлили недовольством, отчаяньем, Лейн отчетливо ощущала, как в них говорит недовольство, как кричит под ребрами гнев, как медленно перекатываются червяки зависти и распускается цветами жадность.
Чужие грехи оседают где-то в горле вязким противным комом и приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать закрадывающееся пеленой очередное наваждение.
  Она здесь не для этого.
Если честно — вообще не понимала, для чего она здесь.
Донован хлопнула в ладоши, объявила очередной виток их плана по выживанию, в котором Лейн отведена фигура, размахивающая букетом под алтарем и все согласились без попыток оспорить, потому что спорить с Донован и ее железной безапелляционной логикой бесполезно. А после она лежала в кровати, пока вокруг нее появлялись лица - возмущались, ворчали, разводили руками и в каждом их слове было лишь одно.

Ты же понимаешь, что иначе нельзя.

Нельзя струсить, нельзя все оставить, нельзя убежать в темную пелену между колючих сосен, чтобы там поймали волки или просто провалилась в какую-то дыру всем назло и супротив великих планов тех, кто лепил этот мир. Для той, кто постоянно оказывается в самых безвыходных ситуациях Лейн слишком отчаянно хотела жить. С этой болью, с этим гулким осознанием безысходности, с впивающимися в кости сомнениями и отчаянием, но все-таки жить.
Силуэт Одри она заметила сразу, знакомая из прошлой жизни стояла среди людей слишком… спокойно. Не пригибая плечи к тяжелой земле, не пытаясь укутать себя плотнее слоями одежды, словно жестокий хлесткий мороз обходил ее стороной, огибая и не позволяя себе нападать на кого-то, отмеченного знаком нового властителя всего.
Ее будущего мужа.
Пришлось подавить истеричный смешок, что зашелся хрипом у самого горла, понятие семьи у нее всегда было не то чтобы особо правильным, искаженным, по мелким разбитым осколкам того, что пыталась выгрести из своей памяти, пуская кровь гулким воем потери и застрявшего горя. Такое теперь у каждого здесь есть,  смерти и лишения оторвали кусок от каждого, каждому поставили свою метку, разбавив печалью и апатией.
— Здравствуй, Одри. — Лейн моргнула, рассматривая чужие пальцы на собственном плече. Где-то в закромах сознания что-то подсказывало, что старым знакомым стоит улыбаться, но, признаться, она никогда не умела вот так - нормально. Мимикрировать под нормальное человеческое, сейчас казалось уже и не нужно, Лейн часто вела себя так, еще до того, как окружающее пространство решило всех убить, перебирая чувства, словно несобранную мозаику. После темниц Баала с чувствами стало сложнее, они перемешались, образовали бесцветную массу, в которой копаться становилось намного сложнее.
— Я рада, что ты здесь. — Коротким кивком она пытается изобразить приветствие, которое тонет в плотном шарфе. — Я рада… что это ты.
Не очередное незнакомое лицо, не стеклянные глаза, не шуршащие крылья и не отдаленный голос, который она забудет как только отвернется. В последнее время она видит слишком много лиц и все они смешались в слепленного монстра, который приходит к ней редкими сновидениями.
— На площади холодно, давай зайдем… — Лейн невольно поддается вперед к поместью, накатанной снегоходами дороге, что заводит до сломанный высоких ворот и останавливается. Вести туда, где было подобие дома, стратегически невыгодно - голос полковника в голове звучит хрипло, отдаленно, иногда булькает кровью, стоит воспоминаниям нырнуть глубже. Приходится поднять взгляд на посланца ее новых дней и указать на золотые купола храма.
— Давай покажу тебе свое новое место работы. Не уютный кабинет, конечно, зато пространства больше. И исторической ценности. — Она безбожно ворует слова Лестера, когда он пытался разбавить тишину очередного совместного вечера. Кажется, немного юмора должно разрядить атмосферу, тут же разрядит разве что только удар молнии или очередное землетрясение. Но земля под ногами все такая же неподвижная и Лейн делает несколько шагов вперед, слушая, как хрустит лед и свинцовый снег.
— Как ты… — она поворачивается к девушке, пытаясь понять, следуют ли за ней. Как ты выжила? Как оказалась здесь? Как оказалась… такой? В желудке сворачивается липкий ком из тревоги и чего-то еще, что Лейн пока не может разобрать - это не были грехи Одри, которые она взращивала в себе, но что-то другое. Что нельзя было объяснить знакомым и привычным. — Добралась? До Роткова путь неблизкий, а все дороги замело метелью. Говорят к нам движется еще несколько групп беженцев, не представляю, как они пройдут через эти снега. Мы здесь уже потихоньку возвращаемся к саням с собачьими упряжками. Homo omnia consuevit.
Ибо человек смертен и хрупок и пользоваться этим умеет.

Доран демонстративно закатывает глаза, даже не скрывая тяжелого вздоха. Взгляд, направленный на генерал-губернатора, становится снисходительным. «Вы обижаетесь, как ребенок, лорд де Клер», — можно легко прочесть в янтарных глазах Палача, но вслух этого он, разумеется, не говорит.

Де Клер, кажется, немного успокоился, как и он сам. Хорошо, значит, у беседы есть шанс пройти не на повышенных тонах. Спорить с англичанином можно вечно, забавляться его выражениям лица и реакциям. Видеть, как трещит его броня под напором бенгальца, и как потом рушится под натиском его внимания.

Басу не меняет позы и даже не шевелится. Плечо все еще тянет болью — лекарства вступили в соитие с его собственным организмом. Воспаление пройдет через несколько минут, а пока он ощущает каждый стежок шва. В этом все еще не было необходимости, оно бы заросло само. В любом случае, нового шрама в его «коллекции» точно не избежать — это Дорана уже давно не трогает.
Ничего, если у него будет возможность — изрежет этого Суинфорда на мелкие кусочки.

Затея была слишком рискованной и по-настоящему опасной. По их с Камалом плану Суинфорд должен был сорвать свадьбу, вынуждая их всех бежать. Однако, кто же мог подумать, что эта придурочная крыса возьмет с собой столько головорезов? Кажется, Доран не оценил его бесчестие.

Он смотрит на лорда, что отказался от любезного предложения присесть, через всю каюту. Взгляд у Дорана не такой, как обычно. В нем нет дерзости, насмешки или желания отстоять свою правоту.
Между ними — существенная пропасть. В культуре, методах, взглядах на жизнь. Пусть де Клер не считает бенгальцев «дикарями, которым нужно указать их место», но для них самих он не перестал быть одним из «захватчиков». Даже если не убивать его, даже если найти компромисс — отвоевать территории уже столько раз не выходило, нужно хотя бы сделать так, чтобы англичане им не слишком досаждали. Не совали носы в их религию, культуру и обычаи.

Пусть множество женщин теперь спасено от обряда Сати, но от участи Белой вдовы никуда не деться. Их Богиня все еще любит кровь и говорит на языке боли, и Доран готов нести ее волю через лезвие своей кханды, если того потребует ситуация.
А она этого потребует. Обязательно.
То, что случилось сегодня — только начало. Наконец-то их враги перестали трусливо скрываться и показывают свои уродливые и оскаленные морды. Совершенно не думая, что эти самые морды обязательно будут разбиты.

Доран способен понять генерал-губернатора. Молодой лорд, получивший для своего возраста столь высокую должность на чужой земле. Тот, что принял предложение махарани взять в жены девушку из Дюжины и наверняка понимает — чего им всем стоило решить, кому именно нужно пожертвовать собой ради этого брака. Первая невеста погибла в Гималаях, а вторая — умерла на Пудже, но Махадеви ее вернула руками своего избранного брахмана. Редкий случай — второй сын в семье. Все признали: Кали-юги витают в воздухе, о чем красноречиво свидетельствует ребенок, которого под сердцем носит Радха.

Едва ли де Клеру комфортно среди враждебно настроенной к англичанам Дюжины. Да еще и свои люди подводят, да? Те самые, что устроили резню и не подчинились. То, что де Клер к ней оказался непричастен, как и к трагедии в горах, очевидно даже скептично настроенной Видии.
Таков был ее план — выдать Дивию за лорда, а потом избавиться от него. Только толку с него, он еще пригодится.

Доран всегда отказывался понимать своих врагов — не опустится, чтобы мыслить как эти сукины дети. Но желание де Клера увезти чудом выжившую невесту в родной дом и провести свадьбу там, Басу понять может. Де Клер цепляется за жизнь, хочет утвердиться в своем положении, и ему куда проще играть на своей территории.
Стоит глянуть на Суинфорда, чтобы понять — он ошибается.

Репутация же Дорана Басу бежит впереди него — чего хотя бы стоит тот случай в городке рядом, и кого обвинил в смерти Клары Суинфорд первым. Лорду Крысе ведь насрано, кто это сделал на самом деле. Такой повод повесить убийство на Басу, чтобы избавить от него этот мир! Когда ничего не вышло, переключился на невесту де Клера. Знает, интересно, что он в этот раз угадал?

Здесь бенгальцы не имеют своего влияния. Даже конюх в Хартфордшире более значимая фигура, чем они с Сарасвати. Оставаться уже было нельзя, Бернард Суинфорд сжимает свои тиски, а де Клер упорно отказывался отбыть после свадьбы.
Басу ждал подобной реакции и, надо признаться, лорд его не разочаровал. Однако, сидя здесь, уставший и раненый, ощущая свое тело как грубый кусок камня, который и сам бы не сдвинул, понимает — с удовольствием бы без этого обошелся.

Он слушает де Клера и не видит смысла комментировать сказанное — да, это они с Камалом дали Суинфорду наводку, где их искать. Ничего другое не могло бы вынудить генерал-губернатора все же покинуть страну. Или хотя бы бежать вместе с ними и не задавать дебильных и нудных вопросов по дороге.

Де Клер прав — они уже на корабле, и сейчас уже ничего не изменить. Ничего, играть на своей территории Палачу будет куда вольготнее. Он играл на чужой несколько месяцев, и с него определенно хватит. Суинфорд еще не знает, с кем связался.
Доран снова смотрит на лорда, устраиваясь на кровати чуть удобнее. Ложиться пока не решается, но сесть чуть-чуть свободнее ему никто не мешает.

Однако… Кое-что в его словах цепляет Басу, и в его усталом взгляде все же появляется искра интереса.
— Погодите, лорд де Клер? Так в этом проблема? Не в том, что мы так поспешно бежали из Англии, а что вы до последнего не были осведомлены об этом побеге? — уголки губ ползут вверх, рисуя на лице Палача лукавую улыбку. Отчего-то по телу проходит тепло, хотя здесь в щели задувает куда сильнее, чем в британском поместье. Пусть ветер с каждой пройденной этим судном милей по морю становится теплее.

— Потому что чем дольше мы оставались в Англии, тем больше у этого вашего Суинфорда появлялось в руках веревок, чтобы нас ими придушить. Теперь он будет вынужден играть на чужой территории. Где нас куда больше и руки развязаны, а за его спиной — только какой-то жалкий Мохан Прасад. Я знаю, — добавляет он поспешно, не желая слушать очевидные факты. — Знаю, что вы считаете наши земли вашей колонией, и слово любого англичанина имеет куда больший вес, чем кого-нибудь из семьи, ниже четвертой в иерархии. Но есть один неоспоримый факт. Этот Суинфорд — трус, способный обосраться при виде бенгальских воинов с кхандами за поясом, но изо всех сил это скрывать. Не замечая, как от него смердит. В Англии ему ничего не стоит заручиться необходимой поддержкой за считанные минуты, а в Бенгалии придется ждать неделями. Вам это тоже будет на руку. Спросите себя сами — где сейчас у вас больше возможностей и влияния? В своей стране, где вы — часть аристократического общества, пусть и с солидной должностью, или там, где вы напрямую представляете королеву и именно ваше слово — главный закон на той территории?

Он упирается ладонями в матрас, все же поднимается с кровати. Не утруждает себя надеванием обуви, когда подходит к де Клеру ближе. От обезболивающих немного шатает, и Доран упирается ладонью в косяк, нависая над британцем, вынуждая его прижаться спиной к двери. На этой нет даже маленького окна, никто их не увидит из коридора, и едва ли найдется идиот, что решится войти к нему без стука. Даже Сарасвати и Камал себе подобного не позволят.

— А что касается ваших брата и сестры… Ищите в этом плюсы, пока они у вас на виду, Суинфорд в Лондоне не сможет давить на нас, угрожая им, — Доран усмехается, пальцами свободной руки касается его подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы правы, что сделано, то сделано. Я не умею извиняться, поэтому будем считать, что за мной должок. Лично вам. Идет?

То, как шустро фиксировала какие-то свои заметки Шизухара по ходу объяснений, не могло не порадовать. Такуми бы устал всё объяснять и повторять по нескольку раз всем, если бы это была действительная и настоящая его вторая сотня дней. И все равно вид того, как его не просто слушают, а прислушиваются, теплил что-то в груди. Это было немного эгоистичное, но приятное чувство признания. Всегда приятно, когда обращают внимание, замечают и слушают. Для позиции лидера спецподразделения вроде и странное чувство: его же и так всегда слушают. Такуми прекрасно знал, что не всегда. Да, обычно именно он тот человек, на которого свешивают всю ответственность в отряде, но в то же время с ним могли считаться в гораздо меньшей степени. Призрачное присутствие страха, в котором от него отвернутся все его друзья, Такуми игнорировал.
Составить новые поручения для Цубасы и Курары звучало хорошим решением и подтверждало мысли самого Сумино. Он легко кивает на предложения Хируко, не отреагировав только на её обещание расправиться с Парагоном Милосердия. Он не мог разделить её предвкушение боя или кровожадность, только принять.

Не получив возражения против прогулки, Такуми едва не расслабился. Конечно, его не могли так просто не упрекать. Потому Хируко удостоилась немного затравленного и потускневшего взгляда.
— Да какого ты обо мне мнения? — усталый выдох. — Если бы я хотел сейчас засесть за слот-машины, то дернул бы Омокаге. Ты знала, что у него есть какая-то секретная тактика победы? Мне вот ни разу не доводилось сорвать настоящий выигрыш. Потом спрошу совета, но дело даже не в этом!

Коридоры академии в ночи оставались всё теми же. С гораздо большей охотой Сумино бы поднялся на самую крышу, забыв про свои планы. Спонтанное желание. Стук каблуков Хируко рядом не давал расслабиться. Спрятав руки в карманы куртки, Такуми постарался отвлечь мысли чем-то еще.
— Спасибо. После обсуждения наших противников и твоих подсказок я чувствую себя немного увереннее. Даже если сирены тревоги завоют прямо сейчас, я точно буду готов к бою, какой бы противник нас ни ждал.
Нужно было пройти чуть вперед, чтоб Шизухара не видела его лица, пока Такуми это говорил. Под её взглядом тяжело было вести себя достаточно убедительно и сохранять в голосе твердость. Это все только усиливало усталость от тревог последних дней.

Поднявшись на третий этаж и пройдя в зону отдыха, Сумино ненадолго остановился. Даже сейчас здесь было ярко, горели экраны слотов и мигали лампочки. Сцена с инструментами в глубине зала терялась за всеми прочими развлечениями этого места.
— Сколько бы ни приходил раз сюда, всё же странное место. Хотя мы всего лишь школьники с загадочной силой гемоанимы. Чему я удивляюсь.
Поворчав себе под нос, Такуми направился прямиком к большому механизму в виде подарка. Ходить сюда было легко и привычно. Перебирать, кому что может нравится, копаться в мысленных заметках, составлять список необходимых расходников. Готовить подарки Такуми нравилось, как и преподносить их. То, как меняется выражение лиц друзей, как преображается их взгляд. Будто прикосновение к маленькому огоньку в глубине их сердец. И ведь даже повода не надо было! Выведя машину из спящего режима, вводя параметры и данные на панели, Сумино отошел от загудевшего прибора. Прижавшись плечом к стенке, он просто ждал, осматривая мигающие экраны слот-машин.

— В мои первые сто дней Аоцуки предлагал забрать роботов-поваров из кафетерия в комплекс. Такая уникальная технология многим бы пригодилась и помогла, с его слов. Гифт-о-матик тоже был бы полезным. Наша академия забита невероятной техникой. Но, наверное, если мы действительно переселились с Земли на Искусственный Спутник, то в мире есть немало удивительных вещей. Наверное, я просто не интересовался ничем подобным дома.
Он сказал это негромко, не смотря ни за реакцией на слова, ни ожидая ответа. Тем более что изготовление было закончено. Такуми развернулся к выдаче и оценил результат. Взял в руки, повертел. К качеству того, что делал гифт-о-матик, нареканий никогда не было.

— Шизухара.
Спустившись от машины, Такуми остановился около девушки и протянул ей то, что изготовил.
— Мя-яу.
Это было самое тихое и безэмоциональное «мяу», какое можно было спародировать. На Хируко смотрели большие раскосые глаза на плюшевой кошачьей мордочке. В руках Сумино держал большого, немного нелепо выглядящего, игрушечного кота окраса калико за туловище под передними лапами. Пошевелил ими, когда Хируко посмотрела на игрушку, и отпустил от своего лица.
— Надеюсь, этот парень спасет меня от твоего гнева и осуждения. Или это девочка?.. Я не то чтобы разбираюсь в кошках. Держи.
Как помнил Такуми, обычно Хируко была не против принять миленькие фигурки кошек. Обязательно трехцветных. Ей в принципе нравились вещи, которые содержали три разных цвета. Не то чтобы Сумино действительно понимал почему, но хотелось как-то отвлечься и занять подругу. Молчаливо и тревожно ожидать атаки врага мог и он один.

Вместо растерянных пауз — восторженная улыбка, вдохновленная узнать новое. Взбудораженная опасной тренировкой и возможностью показать себя. Вот только из публики здесь — робот, который в своих микросхемах, или что у него там внутри, способен составить сигнал к детонации бомбы. Ни аплодисментов, ни восхищения от него получить нельзя. Он действует по своей программе сочувствия и поддержки школьников, что неожиданно для себя стали солдатами. Не более.
И всё равно Эйто продолжает держать этот вектор своего настроения. Такуми даже готов поверить его вдохновенной окрыленности, тому, как разгорающаяся сила согревает изнутри, заставляет сердце биться чаще. Не от чувств, а от притока криптоглобина. На развязывание рук во время боя Сумино тоже не реагирует. Он видит перед собой только своего противника, будто Сирея здесь и нет. С тяжестью доносится голос разума через туман ярости, что захватил сознание Такуми.
— Вам лучше забраться повыше и в сторону, командующий офицер. У нас размашистое оружие, и мы им пока плохо владеем.

Сражаться серьезно. Не уступить. Пусть Эйто, как старательный и прилежный ученик, обещает, что всё будет с ними хорошо, что он побережется за Сумино, — тот ему не верит. Такуми уже поплатился очень дорого за то, что не знал, куда смотреть. Это тоже по-своему опыт. А ведь еще неделю назад он бы сказал, что они неплохо ладят. Что они друзья. Лучшие, чтоб его, друзья.

Всё же три месяца слишком мало, чтоб по-настоящему узнать человека, даже если это три месяца в мясорубке войны.

Эйто начал первым. Его движения уже были увереннее, чем Такуми рассчитывал. Приходилось уворачиваться или ловить косу на лезвие катаны, высекая искры из соприкасающегося пламени. Из алого и синего рождался яркий фиолетовый оттенок этих искр, когда их оружие отвечает на клокочущие чувства у них обоих.

С резкими выкриками Такуми умудрялся противостоять Эйто. Тот постепенно разогревался, держался всё увереннее с косой, привыкая и к её размеру, и весу. Эта обучаемость не могла не испугать. Но для Сумино, того, что в данный момент сражался, это было на руку. Поначалу его движения не могли подстроиться под ритм атак Аоцуки. Да, они не оставляли выбора, но даже и близко не дотягивали до того, что было всего пять дней назад. Пять дней… Для Такуми. Напитанный силой и божественной мощью Аоцуки их не жалел. Его удары были намного опаснее, чем сейчас. И этот провал между Эйто девяносто пятого дня и Эйто сейчас, в первом дне, в начале пути, были ощутимы.

О Сирее и его истеричных вздохах на особенно мощные выпады от Эйто Такуми внимания не обращал. Пока он изучал стиль боя Аоцуки. Всё еще какая-то часть глубоко внутри саднила болью и досадой. Кричала о том, что его друг должен умереть. Такуми почти физически ощущал, что другого выбора нет. Поглотить Эйто — единственный выход спасти всех. Смазалось восприятие. Он велся на провокации, начиная попадаться в подготовленные ловушки. Потеря преимущества могла измотать раньше времени, Такуми пришлось взять дистанцию.
Хочется набрать в грудь воздуха, наброситься с обвинительной речью, призвать Эйто к ответственности за всё, что еще случится. Уже случилось. Пламя горячо бьется в груди, а где-то из прошлого, из будущего раздается смех и полный скрежета голос Аоцуки. Настоящий, не такой осторожный, как сейчас.

Сердце колотилось в груди всё беспокойнее. Слова Аоцуки злили, провоцировали. И те, что звучали громко, восторженно для Сирея, и те, что он говорил тихо, неразличимо и бледно между ними. Лезвие косы так легко могло распороть плоть. А стоило бы ей вцепиться — уже не отбросишь. Один удар, который придется по Такуми, если оружие Эйто в него вцепится, то это конец.
“И всё… было зря?”

Он попался в ловушку Аоцуки, которую тот придумывал на ходу. Даже сейчас он так в этом хорош. А ведь что потом начнет вытворять!
Неприятный удар отдает в руки, пришлось принять его на себя.
— Мы должны были встретиться с тобой только утром, а ты уже меня рад убить. С Шизухарой ты тоже не думал долго, как понимаю?
Верно. Глубоко вдохнув, Такуми берет под контроль собственные эмоции. Нельзя было упускать преимущества, что было свидетельством его возвращения из будущего. И пока Эйто насмехается, будто приподнимая ненадолго свою маску, чтоб ядовито оскалится из-под неё на противника, это придает уверенности. Пламя не обязано обжигать.
Такуми отвечает негромко и в тон. Пока Сирею рано понимать, что на самом деле происходит в середине спортивного зала. Жажда убийства у них обоих вполне осязаемая и настоящая.
— Или ты это запланировал позже? После того, как успешно убил Сирея?

Уклоняться стало проще. Такуми умудрялся отводить косу, не давая той и близко подступиться к решающему удару. И каждый подъем оружия требует силы, выносливости. Это приходит с тренировками, с многочисленными боями. Пусть Аоцуки даже сейчас, казалось, не уступал, Такуми просто не давал ему возможности.
— Ты оказался прав о параллельных мирах. Только с одной оговоркой. Это не про где, это про когда.

Рука Сумино сжалась на запястье Эйто, не давая ему довернуть косу. Прорваться так близко далось непросто. Слепая зона оружия, которую легко можно преодолеть в рукопашном бою. Взгляд синих глаз опустился на длинные шипы. Они всегда такими были? Он всегда держал оружие подобным образом? Куда привычнее было смотреть на Эйто в обычной жизни, не как на противника. Не как на врага.
— Если ты хочешь поменять планы и не убивать Сирея сегодня, то я не дам тебе такой возможности потом. Даже не надейся что представится момент позже. Мы исполним миссию и дойдем до сотого дня в полном боевом составе, что бы ты ни придумал. От тебя только зависит, захочешь ли ты остаться при этом. Или тот, кто владеет праведными глазами, даже не рассматривает союз с мерзкими уродливыми монстрами?
Последние слова даются тяжело, бесцветно. Цитировать Аоцуки ему же самому было больно. Такуми сглатывает слезы, которые не успевают скатиться из глаз. Нельзя было отдаться слепой ненависти, но и груз потерь не должен додавить. Это было не презрение, а скорее… сочувствие. Рокот ненависти из будущего замер в душе Такуми навсегда. Это всё — холодное раскаяние перед решением, которое придется совершить. Этот бой между ними должен закончиться рано или поздно. И он не может закончиться в ничью.

— Мне кажется, у нас получается хороший бой, Аоцуки!
Голос старается быть бодрым, звучать для Сирея фальшиво громко, но вместо этого блёкнет. Нельзя было позволять ненависти управлять телом или разумом. Вытравить её, впрочем, было тяжело. Отпустив руку друга, Такуми отошёл от него, сжав свободную ладонь в кулак, повернулся в пол-оборота спиной. Им нужно было разойтись, чтоб было место и для размаха длинной катаны, и для дуги от косы. Но Сумино смотрит чуть назад, чтоб не спускать с Эйто глаз.
— Ты сражаешься так, что я за тобой не поспеваю. Но враг не будет к нам жалостлив, тут ты прав. Нам надо осознать, что мы на войне. И что только от нас зависит наше собственное выживание. Мы можем рассчитывать только на поддержку друг друга, Аоцуки.

- Молодой госпо… глава ордена Цзинь! Мы так вам рады! Вы совсем позабыли про Юньмэн, как хорошо, что вы приехали! – флаги, флаги, цветы. Грохот тамбуринов, флейт, цимбал; шум толпы, запахи пиршеств, разноцветные ленты, будто на свадьбе. Нарядные люди – все, от мала до велика, надели лучшие свои одежды, и празднуют так, словно завтра никогда не наступит. Для Пристани Лотоса «завтра» однажды действительно могло не настать, но воля главы Цзян оказалась сильнее любой судьбы.

«И не только его», - проезжая верхом на коне празднично убранными улицами, кивая горожанам, многие из которых помнили его с детства, Цзинь Лин не мог не думать о том, какой же оказалась цена сегодняшней радости. Чего всё это стоило дяде Цзяну – и потому посреди весёлой, румяной от хмеля и праздничной суеты Цзинь Лин чуть ли не единственный выглядел бледным и малость смурным. Ещё и задержали дела в Ланьлине, он едва успел к церемонии памяти, за что дядя, конечно же, не был им доволен. Но… что поделаешь? Цинь Лин и без того мчался в Юньмэн во весь опор, а собственные проблемы всё равно катились следом, наступая на пятки.

- Вина, глава Цзинь? – улыбчивый торговец с поклоном протянул ему изящную (явно лучшую, что у него имелась) фарфоровую чашечку. Тот качнул головой, водя глазами по толпе, словно кого-то разыскивая. Свита его рассеялась по праздничным улицам, ну и пусть их. Он будет только рад немного отдохнуть. Только без вина. Ну, или потом, может быть. Сейчас ему точно не до выпивки.

- Славный день сегодня, верно, а? – с главой ордена, равному Юньмэн Цзян, так вот запросто не разговаривают, но Цзинь Лин был здесь своим. И – он никому бы в этом не признался, но легкие и бесхитростные нравы жителей Юньмэна были ему порой куда больше по душе, чем хлопотливая суета людей Ланьлина. «Вечно носятся со мной как писаной торбой! Чуть что – кланяются, о-о, господин глава, молодой господин, какая честь, что вы прошли мимо моей лавки! Просто так и побродить не выберешься», - взяв у торговца палочку засахаренных, присыпанных жгучим перцем локв, Цзинь Лин зашагал уже куда глаза глядят. Негоже так поступать, пожалуй – с официальными церемониями хоть и покончено, но просто так пропадать не стоит. Да и дядя потом заругает, что-де, племянник не блюдёт своё достоинство главы ордена, но Цзинь Лину было почти что всё равно. Непонятная тоска подтачивала сердце, но это его не слишком беспокоило. Подумаешь, тоска и тоска. Пройдёт. Так всегда бывало, когда он начинал думать о том, что стоит здесь единственно благодаря жертве дедушки с бабушкой, а также многих сотен жизней ордена Юньмэн Цзян. Это понимали все, кто сейчас здесь праздновал и веселился, но Цзинь Лин, на беду свою, всегда размышлял о таких вещах слишком много.

И всё-таки он не тревожился по поводу своей печали. Пусть прежняя Пристань Лотоса сгорела, и вряд ли он сейчас ходит по тем же местам, что и дедушка с бабушкой, но это… это всё равно так, словно они здесь. «И мама, конечно же», - остановившись в тени какого-то здания, за стеной которого шумно веселились и горланили песни, он задрал голову к темнеющему небу. Лето, звёзды, вспышки фейерверков.

Праздник жизни. Не такой пышный, как в Ланьлине – дядя Яо устраивал такие праздники, что их до сих пор вспоминают с придыханием, несмотря ни на что. Цзинь Лин к ним ни вкуса, ни интереса не имеет, поручая организацию старейшинам. И всё-таки в Юньмэне чувствуется что-то такое настоящее, что слов не найти, чтобы описать – словно Цзинь Лин по-настоящему дома. Не в Ланьлине, который его дом по выбору сердца, который – его наследие, его пёстрая, изобильная, капризная золотая земля. Но… Пристань Лотоса, с её заводями, арками, лодками и весёлым говором, с пахучей пряной кухней – она будто материнские объятия, которых Цзинь Лин и не помнил. Почти что не знал – но они были, а значит, говорить, что не знал их вовсе, было бы неправдой. А про маму нельзя лгать, и говорить плохое – тоже.

- Ох, это же… глава ордена Цзинь! – его мигом окружила стайка оживших цветов всех оттенков розового и лилового. Девушки в Юньмэне особенно любили эти цвета; сверкали ожерелья и серьги, лучшие заколки и белые шеи. Цзинь Лин и опомниться не успел, как его уже подхватили под руки и снова повлекли по улице.

- Вы та давно к нам не заезжали, мы очень соскучились! - ну вот, снова-здорово. Та же песня, что и везде. Цзинь Лин поглядывал поверх гладко причёсанных, искрящихся нитями украшений девичьих голов поначалу безразлично, но вскоре рассудил про себя, что ну какой резон киснуть? Праздник же, можно и повеселиться. В рамках приличия, конечно, он не собирался делать ничего предосудительного, тем более что в него уже буравчиками впились взгляды бдительных матушек и батюшек этих самых девиц – ну да, ну да, а то вдруг какая-нибудь глянется молодому главе ордена Цзинь?

- Вы такой мужественный, такой красивый! – а курицы эти разноцветные тем временем кудахтали как сумасшедшие. Цзинь Лин высвободил руку из хватки одной такой, что посмела повиснуть у него на локте, надменно тряхнул головой, глянув сверху – девицы аж заколыхались, затрепетали, млея.

- Отведайте сластей! Угоститесь с нами! – сбежать бы, да куда тут денешься, все на тебя глазеют. Цзинь Лин прочистил горло, встряхнулся (стряхнул с себя девушек), и зашагал в сторону празднично разукрашенной, таверны, о которой помнил, что даже дядя Цзян одобрял здешнюю еду. К тому же, что такое эти локвы? Так, только аппетит раздразнили…

- О! орден Лань тоже приехал, - прощебетала одна из девушек, и Цзинь Лин сбил шаг. Что? Как?

Орден Лань не приглашали официально – Лань Сичэнь пребывал в уединённой медитации, Лань Цижэню хватало забот, Ханьгуан-цзюнь и его «супруг»… ох, лучше без них, а что до молодых адептов ордена…

Приезжайте в июле, сказал им Цзинь Лин, когда они отдыхали после очередной вылазки. Он приводил в порядок собранные стрелы, Лань Сычжуй перебирал талисманы, а Цзинъи чесал пузо довольной Фее. Будет праздник. С дядей я поговорю, - поговорить с дядей не пришлось. Как и встречаться в последнее время с Ланями. Цзинь Лин словно навсегда выбросил из головы их существование, их имена, и вообще…

Но голова его повернулась резко, сама собой, словно живущая собственной жизнью. «Пришёл», - то ли досада, то ли радость толкнулась в горле. «Он всё равно приехал», - сумерки скрыли румянец на щеках Цзинь Лина. Ничего он… ничего он не думал о Лань Сычжуе.

Врёт. Думал. Думал так, что не хватало дыхания. Фея скулила подле кровати, когда Цзинь Лин зарывался лицом в подушки, стучал кулаком по резной спинке – нет, нельзя. Нельзя. Неправильно – неправильно так сильно зависеть от человека. Так, чтобы что-то плотское в сознании почти и прогорело, так, чтобы уже ничего и не надо – только бы его снова увидеть. Просто увидеть. Ерунда какая! Цзинь Лину ничего из этого не нужно! Он… он выше всего этого. И никто ему не ну…

Вспышка фейерверка озарила небо голубоватым свечением, отразилась в тёмно-фиалковых глазах обернувшегося на него Лань Сычжуя. Какая-то из девушек подсунула Цзинь Лину димсам с шелковицей – он проглотил, не чувствуя вкуса, не замечая, что яркий сок остался на его нижней губе.

Мунго, белые стены, мрачные дни беспросветности. Последнее, что помнил Северус, это лицо Поттера, который забирал у него воспоминания. Дальше абсолютная темнота, Снейп думал, что это смерть. Но нет, внезапное пробуждение  в этих стенах было для него шоком. Несмотря на обширное ранение, полное отсутствие речи и какой-либо чувствительности в теле, Северус смог открыть глаза, почувствовать тупую боль и сухость в горле.

«Проклятие…»

Он сделал робкую попытку сглотнуть, получилось. С трудом. Черт возьми, что происходит. Почему кто-то решил, что вправе распоряжаться чужой жизнью. Да еще таким варварским способом. Он правда думал, что смерть будет логичным завершением всего то дерьма, что свалилось  на его голову за всю жизнь. Придя в сознание, Северус понял, что его спасли.

«Поттер? Алекто? К слову, что с ней… Поймали, осудили или просто убили.»

От вихря мыслей в таком состоянии, у Снейпа разболелась голова. Он лежал один в палате. Судя по пейзажу за окном, зеленым деревьям, уже лето… Сколько прошло? Месяц? Два? Северус увидел, что кто-то вошел. Колдомедики. Уколы, капельницы.

«Она кому-то сообщила, что пришел в сознание. Кто здесь, черт возьми?»

Минерва. Он увидел ее в дверях. Горло не позволяло разговаривать. Первое, что ему хотелось спросить – об Алекто. Жива ли она.

«Но Макгонагалл не поймет. Бесполезно.»

Северус чувствовал жуткое бессилие. Стыд и унижение. За то, что кто-то видит его в таком состоянии, в абсолютной немощности. Бинты везде, голова гудит, ему вкололи обезболивающее. Но боль была не физической… Это было бы слишком просто. Это не больно… Боль была от изобилия мыслей, воспоминаний. Даже для окклюмента это казалось слишком много. Ужас состоял еще и в том, что после такого выживания, кто он в этом мире? Пожиратель, предатель? Или герой? Суды над Пожирателями наверняка уже прошли. А Снейп еще здесь. Поттер постарался? После того, что увидел.

«Минерва говорит виновато…»

Северус почти не слышал ее слов. Только всхлипы. Стоило двери открыться… Снейп моментально повернул голову. Эту походку он узнал даже в таком состоянии. Макгонагалл хотела вскочить, а Северус нашел  в себе силы схватить ее за руку, что лежала на краю его больничной койки.

«Нет, Минерва… не теперь. Не она…»

Его взгляд устремился на Алекто. Облегченный. Жива.