Когда Давид касается ее подбородка, Одри замирает.

От его нежности сердце пропускает удар — сбивается с привычного ритма, частит. Нежность, особенно в такие моменты, обезоруживает. Девушка послушно поднимает взгляд, смаргивая подступающие слезы и внимательного его слушает, закусывая губу.

— Добро пожаловать в жизнь любого демона, ma belle.

Одри кривит губы в едва уловимой усмешке. Она хочет спросить, как жить такую жизнь, но вопрос застревает в горле. Сможет ли Давид ответить на него? Он, сын нынешнего правителя Ада, родился с этой силой. Она его по праву. Он не знал другой жизни и, наверное, не сможет понять Одри сейчас в полной мере.

И нет, это не обесценивание его опыта — просто он другой. То, что у Давида не было другой дороги, не делает его непрошибаемым и непонимающим. Просто это две разные полярности: как, допустим, упрекать богатого в том, что он не поймет чаяний бедняка.

Тонкие пальцы касаются глади воды. Одри ладонью зачерпывает мыльную воду и пропускает струйки сквозь пальцы, задумавшись. Давид прав в том, что нельзя давать Шепфамалуму понять, что он одержал эту маленькую победу и сломал ее — вытянул милосердие, любовь к живым, сострадание. Но здесь же на чашу весов ложится собственное благополучие девушки: за каждый просчет, эмоцию она будет платить собственной болью.

Так играет ли игра свеч?

— Постой, я понимаю, о чем ты говоришь, — она медленно прерывает демона, опуская влажную ладонь на его грудь, — но тут есть и обратная сторона медали. Я тебе, кажется, ни разу не рассказывала, как он… — пауза, попытка подобрать слова, — …обращается.

Прежде чем продолжать разговор, она должна рассказать Давиду о происходящем в тронном зале. Обычно Одри не выносит сор из избы, не пытается добиться со стороны астрейцев лишнего сострадания. На самом деле, думает она, это лишь посеет зерно раздора. Но сейчас это вынужденная мера — в первую очередь для того, чтобы Давид понимал полную картину, мог взвесить все плюсы и минусы. Понял, что дальнейшие изменения могут стать вынужденными.

— Шепфамалум бывает сильно недоволен, если… — к горлу медленно подступает ком. Одри ощущает, как от собственного страха сердце начинает частить, — …если я не оправдываю его ожиданий.

Последние слова звучат тише.

— А ожидания эти… касаются всего. Как будто даже моей природы, понимаешь? Если я думаю не так, испытываю эмоции. Он пытается контролировать не только мои действия, но и мысли.

Слова оседают на языке горечью.
Даже за этот разговор, понимает Одри, ей достанется, как бы она не пыталась потом стереть его из памяти, спрятать как можно глубже.
Но эта игра стоит свеч.

Одри сглатывает и, кажется, только теперь до конца осознает, насколько сильно она хотела рассказать Давиду все изначально. Однако теперь перед ней будет другая задача — не пустить своего демона к их новому Богу. Тонкие пальцы невольно сильнее прижимаются к его груди, будто это движение способно удержать его.

— Он не кричит, — продолжает Одри после короткой паузы. — Все происходит иначе. И после таких встреч мне кажется, что…, — ей хочется сказать «лучше бы я умерла», но она осекается. Нет, тогда бы она не была рядом с Давидом, — …это становится на уровне пыток Уфира.

Ей не хочется выдавать всю информацию сразу: как он буквально выворачивает Одри наизнанку, копается в ее голове, словно четки перебирает все ее воспоминания. Зная буйный нрав Давида, она более чем уверена, что у таких слов будут последствия, неприятные для обоих.

Одри замолкает, позволяя последним словам осесть между ними. Ей и самой трудно до конца выдержать то, что уже сказано вслух. Слишком многое в этом признании звучит как слабость, как нечто постыдное, хотя разумом она понимает: дело совсем не в ней. Не в ее неспособности держать удар. Не в «изъяне» характера. Просто есть боль, которая не делает человека сильнее — только методично учит его бояться следующего раза.

Тонкие пальцы все еще лежат на груди Давида, и под ладонью она чувствует его сердце. Живое, сильное, ровное — пока еще ровное.

— Он делает это так, что мне потом трудно даже назвать случившееся насилием, — произносит Одри тише, глядя не на Давида, а куда-то в воду. — Понимаешь? Все выглядит почти… спокойно. Будто ничего особенного не происходит — это просто разговор, и наказание как напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

— А принадлежу я совсем не себе, — мысленно продолжает она.

— И это подводит к тому, что мне все-таки как будто нужно меняться. Принять тьму внутри себя, отказаться от старой человеческой природы. И здесь уже вопрос не в том, хочу ли я сопротивляться, а сколько меня настоящей после таких попыток останется. И останется ли.

За время их разговора вода в ванной успела остыть. Кожа девушки медленно покрывается мурашками, но жар, исходящий от Давида, потихоньку согревает. Она едва заметно приближается к нему, опуская голову на крепкое плечо любимого демона. Пальцы от груди скользят выше — к кудряшкам. Путаются в них, накручивают мягкие пряди на палец.

— Я не рассказываю тебе это для того, чтобы ты пошел и попытался что-то исправить силой, — говорит она уже мягче, но в голосе проступает явная твердость. — И не для того, чтобы ты меня жалел. Я не сдаюсь, но именно здесь героизм и саморазрушение стоят слишком близко друг к другу. И я очень боюсь момента, когда начну приспосабливаться, получать удовольствие от своей силы и чужая боль станет нормой. Психика умеет адаптироваться почти ко всему.

Последние слова звучат сухо — так, будто она зачитывает университетский учебник по психиатрии. И в этом, однако же, часть ее работы.
— Если человек не может избежать боли, он начинает искать в ней смысл. — говорит она медленно. — И я не хочу однажды обнаружить, что тоже начала это делать. Что убедила себя: так и должно быть, ведь это цена дарованной силы, новой жизни — моей и ваших, — шепчет Одри.

Пауза дается с трудом. Слезы снова душат. Одри смахивает их, не позволяя себе сорваться — не хочет поддаться слабости, показаться Давиду уязвленной. Она итак ходит по тонкому льду.

— И да, — добавляет она почти шепотом, — я понимаю, что это может звучать расчетливо, будто я заранее моделирую ситуацию и просчитываю риски, но это часть моей работы: видеть процесс и все подводные камни.

Пальцы, путающиеся в волосах демона, едва ощутимо дрожат, но руку она не убирает и надеется, что сам Давид не поймет этого.

— Пообещай мне одну вещь, — тихо произносит она в завершение. — Если после всего, что я рассказала, тебе захочется пойти к нему — не делай этого.

Внезапно раздавшийся голос Морфея прорезает ночную тишину, заставляя Джоанну вздрогнуть, мгновенно отходя ото сна. Разумеется, она узнала его по голосу. Чародейка испытывает нечто, похожее на дежавю — когда-то владыка снов таким же образом пробудил её от кошмара, от которого позднее избавил её. Она раскрывает глаза, шумно выдыхая и пялясь в потолок где-то с пол секунды, прежде чем заговорить. Голос её был подернут лёгкой хрипотцой ото сна, но это ничуть не мешало обвинительному тону.
— У тебя прескверная привычка заставать меня врасплох, — Джоанна закатывает глаза, отодвигая тёмные пряди водос от лица, по которому те успели разметаться во время сна, а после садится на месте. Она неспешно откидывает одеяло в сторону, сдвигаясь к краю постели. Тусклый лунный свет, пробивающийся из окна над кроватью сквозь жалюзи, освещает бледную кожу ног там, где ткань просторной футболки заканчивается. Босые стопы касаются холодного пола, но она не торопится вставать с места, словно пока не убеждена в том, что работа предстоит именно им, а не только лишь самому Морфею.
— И что за работа? Я пока готова только выслушать … Ещё не решила, насколько сильно меня волнует сохранность этого мира. — Джоанна приподнимает бровь и обводит своего ночного гостя изучающим взглядом, пока на её губах расцветает кривоватая ухмылка. Раз она ему понадобилась, на то должна была быть веская причина. Ко всему прочему, Константин не привыкла соглашаться на одолжения без торгов.
Протянув руку к прикроватной тумбочке, чародейка стянула оттуда пачку сигарет и зажигалку. Выбрав одну из сигарет и зажав её между губами, она попыталась прикурить, но зажигалка никак не соглашалась выполнять свою прямую функцию— Джоанне пришлось потрясти упрямое приспособление и пару раз стукнуть концом по ладони, прежде чем долгожданное пламя озарило её лицо, позволяя таки зажечь сигарету. Сделав жадную затяжку, Константин облегченно прикрыла глаза, выдохнула тонкую струю дыма и вновь направила свой взор к Морфею. За ним всегда было интересно наблюдать, поскольку в нём не было ни капли той человеческой предсказуемости, которая так часто ей докучала. Попытаться прочесть владыку снов было всё равно, что попытаться разгадать кроссворд на Китайском — шансов крайне мало, но невозможно удержаться от соблазна. Тем более, что её проницательность нередко помогала попасть в самую точку.

— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.

Кира повернула голову в сторону двери и ее нервы тут же натянулись, словно стальные канаты. Внешне же она осталась такой же расслабленной, но все же недовольной нарушением личного покоя. Окинув взглядом вошедшего Весельчака, сохранявшего неизменно широкую улыбку на лице, она прикрыла книгу, вставив палец между страницами в том месте, где остановилась, и чуть подалась корпусом вперед, словно заглядывая за спину вошедшего.
- А где же рыцарь? Куда ты его спрятал? Пока вижу очередного дракона – с иронией фыркнула девушка. Любого другого непрошенного гостя она, скорее всего, и вовсе проигнорировала или пинками выставила за дверь, но начальство могло явиться по ее душу с важными новостями, так что пришлось включить внимание и нехотя поддержать диалог.
– Угу. Цветы поставить, обои поклеить и кота завести в придачу для создания теплой домашней атмосферы – прокомментировала она, не задумываясь о том, знает ли вообще космический пират, что такое обои и кто такие коты. Но вот об известном сказочном штампе про принцессу в башне и храброго рыцаря он же откуда-то знал? Да и если серьезно, где здесь эти самые цветы достанешь? Большинство пиратских планет закатаны в бетон и погребены под огромным технологическим слоем, исключающим растительность, кроме редких живучих сорняков. Про корабли и вовсе говорить не стоит. Выращиваться могла еда, но уж точно не цветочки.
- Взял бы и сам принес – после короткой паузы ехидно добавила Кира.
Тем временем У преодолел расстояние между дверью и ее койкой и беззастенчиво плюхнулся рядом, отобрав книгу. Она только и успела подвинуть ноги, чтобы тяжелая туша Весельчака не приземлилась прямо на них. Этого ему показалось мало, и в следующий момент он уже лежал рядом, вертя несчастного Дефо в руках. Селезнева, которую чуть не вдавили в стену, была вынуждена повернуться на бок и привстать на локте. В этот момент ей хотелось оказаться максимально далеко, а никак не лежать, прижавшись к пирату. Ей не нравилось, что У так по-хозяйски себя ведет, но пока ничего не предпринимала.
- Это английский, один из языков Земли – моей родной планеты – ответила девушка, без особого удовольствия втягиваясь в беседу. С Весельчака станется сказать что-то важное в самом конце, когда он вволю натешится и нашутится. «Репетитора бы тебе по общекосмическому» - подумала Кира, слушая, как У, запинаясь, читает аннотацию с помощь нейропереводчика. В прочем, некоторые из пиратов вообще считали грамоту лишней и бесполезной в своей жизни.
Закончив читать, командир тут же озвучил свои выводы, немало удивившие глубиной космологических и географических познаний. Он назвал не просто какую-то из звездных систем галактики и даже не отдельную планету, а конкретную страну на конкретной планете. И это притом, что они находились в секторе, удаленном от Млечного Пути. Оставалось только удивляться и восхищаться памятью У. Однако, у Киры это вызвало совсем не восхищение. Внутренне она содрогнулась. Если Весельчак успел изучить такие детали, то Глот уже что-то готовит для ее родной галактики. Плохой звоночек.
- Откуда ты знаешь про Америку и где она находится? – с нотками вполне искреннего удивления в голосе спросила Кира. Правда, вместо настороженности и обеспокоенности пришлось изображать интерес и легкое восхищение. Зазнаться и похвалить себя У вполне мог и без ее помощи, но почему бы немного не подыграть, если есть шанс выудить крупицу информации.
- На Земле были свои пираты задолго до того, как земляне в первый раз отправились в космос – Селезнева протянула руку и ее пальцы крепко сжали отобранного ранее «Робинзона Крузо», но вместо того, чтобы выдернуть книгу резко, она начала медленно, но настойчиво вытягивать ее из рук командира.  – Они бороздили моря и океаны, забивали трюмы золотом и драгоценностями, прятали пиратские клады на необитаемых островах, и никто им был не указ. Храбрые флибустьеры, свободные от законов любых государств, почитающие только Фортуну и морского дьявола, и уважающие только силу и честь пиратского слова – девушка говорила мечтательно и даже восторженно, чтобы сразу стало понятно, откуда у нее взялась тяга к романтике пиратской жизни. Постепенно ее интонации становились более ласковым и мягким. Закончив свою речь, Кира таки отобрала книгу, а затем извернулась и пнула Весельчака в бедро, спихивая с кровати.
- А еще у них было святое и нерушимое правило – моя койка это только моя койка! – уже совершенно иным голосом с нотками ехидства добавила девушка, быстро садясь и подбирая ноги по-турецки. Оставалось надеяться, что подобная выходка не выйдет ей боком. Мало кто из ее нынешних сотоварищей мог так откровенно нахамить и, тем более, физически воздействовать на коварного и непредсказуемого Весельчака У.

— Вы бог?

Вопрос, что застал его врасплох, но не смог лишить его лица той невозмутимости, которой обладала поверхность озера в безветренный день. Вопрос, на который он не торопился отвечать, вглядываясь в незнакомые ему черты и пытаясь разгадать суть этого неожиданного порыва. При этом было совершенно неважно, что он не причислял себя к божественному пантеону — его природа была всецело пропитана властью, столь же неоспоримой, как законы мироздания, но она была иной, далёкой от надменного блеска небесных чертогов, что распоряжались судьбами всего живого с бесстрастием падающей гильотины, стремясь обуздать не только ход времени, но и принципы жизни и смерти. Там, наверху, жаждали абсолютного контроля, безжалостно выжигая всё, что не вписывалось в их каноны, и налагая оковы на естественный процесс эволюции. Его же власть не искала подобного господства — она была подобна самому океану: неодолимая, не знающая преград, позволяющая жизни течь и меняться, вместо того чтобы превращать её в застывший монумент чьей-то прихоти. Ведая о том, какой кровавый след тянулся за Селестией сквозь эпохи, Нёвиллет не испытывал ни малейшего желания стоять подле неё. Эта близость для него была подобно яду, впрыснутому в чистый источник, оскверняющий его безупречность. Но в настоящее время он был вынужден признать, что божественная длань, занесенная над Тейватом, по-прежнему вершила судьбы по собственному произволу.

Его молчание затянулось, а женщина тем временем продолжила говорить. Он прислушался, надеясь узнать больше о сложившейся ситуации, однако продолжал изучать её облик. Его внимание цеплялось за каждую деталь образа незнакомки: её волосы, подобные саргассовым нитям, переливающимся золотом в озёрных водах, и бледную, словно морская пена, кожу. Но более всего его занимал необыкновенный цвет её глаз. Один сиял холодом берилловых раковин, сокрытых в глубине лазурных гротов, в другом же теплился мягкий, медовый свет, напоминающий сердцевину маркота. Такая примечательная гетерохромия невольно заставила его вспомнить глаза той, что, будучи преданной великой цели, исполняла свою трагичную роль до самого финала пьесы, не ожидая аплодисментов. О, как подчас были полны смятения те чистые и добрые глаза. Смахнув это лёгкое наваждение, юдекс обратился к потерянной женщине. Его голос внушал то редкое чувство безопасности, которое в шторм дарила кораблям тихая гавань.
— Госпожа Мелиноя... хотя, быть может, мне стоило бы обращаться к Вам в соответствии с Вашим титулом принцессы, — он призадумался на мгновение, но потом продолжил, — Так или иначе, Вам будет полезно узнать, что Вы сейчас находитесь в месте под названием Кур-де-Фонтейн. Вам повезло, что первыми Вас нашли мелюзины. Судя по всему, Ваше появление в городе вызвало большой переполох. Испуганные жители вряд ли показались бы Вам любезными. Хотя мне всё ещё интересно каким образом Вам удалось так сильно напугать их... Насколько я вижу, это не было Вашим первоначальным намерением. 
— Месье Нёвиллет, госпожа Мелиноя действительно не хотела навредить жителям Фонтейна, — нашлась одна из мелюзин после долгого молчания, — Она потерялась, но мы действительно не знаем путь к тому месту, в которое она хотела попасть... в Тар... Тарара... э-э... а как называлось то место, куда Вы хотели попасть?
— Тартар! Она хотела попасть в Тартар! Надия, ты опять забыла! — отозвалась другая.
— Да... простите.
— Ничего страшного, Надия. Не вини себя, — успокоил поникшую малышку Нёвиллет и снова обратил свой взгляд на потерянную гостью, — Значит, Вы держите путь в место под названием Тартар? Я хорошо знаю районы Фонтейна, поэтому с уверенностью могу Вас заверить, что места с подобным названием у нас нет. Но если Вы можете рассказать о нём поподробнее, возможно, я смогу Вам помочь... — на этом моменте он вспомнил, что не представился как следует и поспешил исправиться, — Я верховный судья или же «юдекс» Фонтейна, но Вы можете называть меня просто по фамилии — Нёвиллет. Что же до моей природы... В законодательстве Фонтейна отсутствует положение, налагающее запрет на занятие должности верховного судьи несмертными существами или представителями иных долгоживущих рас. В сложившейся ситуации иное вряд ли должно играть какую-то роль.
— Месье Нёвиллет, Вы же не отправите госпожу Мелиною в тюрьму? 
— Тюремное заключение в Фонтейне является мерой наказания только за доказанное преступление. Из того, что я знаю о ситуации, произошедшее можно отнести лишь к непредвиденному нарушению общественного спокойствия, возникшему вследствие недоразумения, поэтому беспокоиться не стоит. Но всё же я бы попросил госпожу Мелиною пройти со мной, дабы мы могли решить, как надлежит поступить дальше. От Вас не потребуется ничего, кроме честного изложения обстоятельств Вашего появления. Нам необходимо лишь зафиксировать факт Вашего пребывания в пределах Кур-де-Фонтейна и убедиться, что Ваша безопасность, как и покой наших граждан, более не подвергнутся угрозе.

Урок у Фенцио шёл своим чередом — в помещении витал запах серы и пергамента. По правде говоря, сегодня Мими была не в настроении, поэтому все, что происходило на занятии, она воспринимала на половину. К тому же, все это было для нее не впервые, главное, уловить суть задания, а дальше действовать по наитию. Основная цель – победить Ангелов. Легче легкого. Мими отчетливо ощутила на себе недолгий взгляд Люцифера. Они не получали совместных заданий уже очень давно. Да и никто их них особо не стремился взаимодействовать. Люцифер – слишком самодостаточен, а Мими не позволяла гордость сделать шаг навстречу первой. Вот так и длился день за днем, год за годом.
У Водоворота Мими встретилась взглядом с Люцифером. Да, он последние годы изображал из себя камень, но в его взгляде все равно читалась теплота по отношению к ней. Быть может Мими придумала все это, утешая себя тем самым, ну и пусть. Она была слишком оптимистичной по жизни, чтобы упускать возможность так думать. Коротко кивнув сыну Сатаны, демонесса юркнула в Водоворот. При приземлении она намеренно свернула чуть в сторону, что бы разделиться. Так будет лучше. Больше возможностей. Они встретятся и обсудят все чуть позже.
Мими ступила на мраморный пол холла, и каблуки её изящных туфель отозвались едва уловимым эхом — будто сама тишина здесь была натянута, как струна перед грозой. Ее крылья, не видимые для людей, практически касались пола. Пожалуй, единственным минусом нахождения на Земле было именно отсутствие возможности пользоваться крыльями. В остальном, она была здесь как рыба в воде.
В этом месте, пропитанном фальшивой респектабельностью и сладкими улыбками, каждая деталь кричала о показной добродетели: позолоченные рамы, цветы в хрустальных вазах, приглушённые голоса, в которых слышалась не беседа, а торг. И всё это — лишь фасад, за которым прятались сделки, амбиции и грязные тайны, так любимые её отцом.
Она знала: здесь нет невинных. Даже те, кто громче всех кричит о морали, уже давно продали часть души — просто не любили об этом вспоминать. Именно на этих противоречиях и строилась её работа.
Мими слегка поправила лацкан своего строгого, но изысканного костюма — чёрного, с тонкой серебряной вышивкой по краю, словно намёк на то, что она не собирается прятаться в тени. Её взгляд скользнул по залу, быстро, но цепко, отмечая каждую деталь: расположение камер, маршруты охранников, группки гостей, чьи жесты выдавали напряжение. Она умела видеть то, что другие старались скрыть.
Её задача была проста на словах и сложна в исполнении: разрушить хрупкий баланс в отношениях местной элиты, посеять семена недоверия, а затем позволить им прорасти в настоящий хаос. Не грубой силой, нет — она предпочитала работать тоньше. Слово, брошенное в нужный момент. Взгляд, истолкованный неверно. Слух, пущенный с идеальной точностью.
И всё же, несмотря на привычную уверенность, где-то внутри шевелилось странное чувство — не тревога, а скорее предвкушение чего-то большего. Возможно, дело было в том, что на этот раз она работала не одна. Люцифер… С ним всегда всё становилось сложнее и интереснее одновременно. Его непредсказуемость могла как спасти ситуацию, так и перевернуть её с ног на голову. Но в этом и была его сила — он не боялся нарушать правила, даже свои собственные.
Мими заметила, как один из ангелов — не Дино, а кто-то из младших — скользнул в боковой коридор, едва заметно кивнув кому-то в толпе. Значит, соперники уже начали действовать. Время шло, и каждая секунда могла стать решающей.
Демонесса направилась к лифтам. Но прежде чем войти в кабину, она на секунду задержалась, позволяя взгляду скользнуть по залу ещё раз. И в этот момент она увидела его.
Люцифер стоял у колонны, в его взгляде чувствовалась собранность хищника, готового к прыжку. Он улыбался кому-то из гостей, и эта улыбка могла бы очаровать кого угодно… если не знать, что за ней скрывается.
Их взгляды встретились на долю секунды. В этом взгляде не было слов, но было всё: понимание, готовность действовать, молчаливое обещание, что они не проиграют. Мими едва уловимо подмигнула Люциферу. Игра началась. И похоже она играла не только с людьми, но и с сыном Сатаны. Почему нет? Она знала, что Люцифер пойдет искать ее, и ей это нравилось.
Двери лифта закрылись, отрезая её от зала, но не от происходящего. Мими смотрела на цифры, сменяющиеся над дверью, и чувствовала, как внутри разгорается азарт. План был прост: сначала найти слабые места в отношениях главной пары вечера, затем аккуратно подтолкнуть ситуацию к краю, а после… после дать хаосу сделать остальное. Но у неё был и свой, личный план — работать так, чтобы Люцифер, несмотря на всю свою самоуверенность, признал: без неё эта партия была бы куда скучнее.
Когда двери открылись на её этаже, Мими вышла в тихий коридор, где воздух был чуть прохладнее, а тишина — гуще.
Еще на стойке регистрации, Мими сообщила, что является журналисткой, которая якобы должна взять интервью у одного из кандидатов предвыборной компании. Впереди её ждала игра, и Мими собиралась выиграть её не только ради задания, но и ради того чувства, когда ты стоишь на краю бездны и знаешь: ты управляешь падением.

«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».

Давид появился на пороге гостиной почти бесшумно, словно и не входил вовсе, а всё это время находился где-то совсем рядом, лишь позволяя разговору дойти до той точки, после которой его вмешательство перестало бы выглядеть неуместным. Сырым вечерним воздухом, ворвавшимся вслед за ним из приоткрытой двери, на короткое мгновение потянуло дождём и мокрой листвой, но уже через несколько секунд этот запах растворился среди тёплого аромата свежезаваренного чая и старого дерева, которым был пропитан особняк.

Закрывая за собой дверь, Давид не торопился заговорить.

Он успел услышать последние слова Малека и потому сразу понял, о чём шла речь. Его взгляд медленно скользнул по комнате, задержавшись сперва на профессоре, а затем на Агате, и именно она заставила его незаметно нахмуриться.

Со стороны могло показаться, будто она совершенно спокойна. Всё та же ровная осанка, всё тот же внимательный взгляд, всё та же сдержанная вежливость, с которой Агата неизменно встречала любые неприятности, словно одним лишь усилием воли могла запретить себе выглядеть слабее, чем чувствовала себя на самом деле. Но за последние месяцы Давид слишком хорошо научился замечать мелочи, которые безошибочно выдавали её истинное состояние. То, как чуть сильнее обычного были сжаты пальцы, удерживавшие чашку, как на короткое мгновение она отвела взгляд после слов Малека, как едва заметно напряглись плечи, хотя уже в следующую секунду она вновь заставила себя расслабиться.

Большинство людей никогда не обратило бы внимания на подобные пустяки.

Давид обратил.

Именно потому, что слишком часто видел похожее выражение лиц у людей, которым приходилось улыбаться значительно дольше, чем они были способны выдержать.

— Кажется, я всё-таки заставил вас ждать, — произнёс он с привычной лёгкостью, позволяя уголкам губ приподняться в едва заметной улыбке. — Прошу простить. Дорога решила напомнить мне, что даже Боги не обладают властью над пробками.

Он произнёс это скорее для Агаты, чем для Малека. Не потому, что пытался отвлечь её или развеселить — подобные дешёвые попытки сейчас выглядели бы скорее издевательством, — а потому, что слишком хорошо понимал цену нескольких лишних секунд, в течение которых человек может позволить себе ненадолго выдохнуть.

Подойдя ближе, Давид коротко кивнул профессору.

— Господин Малек.

И только после этого позволил себе опуститься в кресло, однако не расслабился ни на мгновение. За внешней непринуждённостью, как и всегда, скрывалась привычка наблюдать.

Он смотрел на Малека не впервые.

И каждый раз ловил себя на странном ощущении.

Профессор производил впечатление человека удивительно спокойного, почти безупречно владеющего собой, однако это спокойствие не казалось Давиду естественным. Оно было слишком выверенным, слишком точным, словно каждое слово, каждый жест и даже каждая пауза заранее занимали предназначенное им место. В этом не было ничего подозрительного само по себе, но за долгую жизнь Давид успел понять одну простую вещь: люди, которые никогда не позволяют себе случайностей, обычно скрывают значительно больше остальных.

Впрочем, сейчас это было далеко не главным.

Гораздо важнее оказалось другое.

Он вновь посмотрел на Агату и неожиданно поймал себя на мысли, что за последнее время почти перестал воспринимать её как ту растерянную девушку, с которой их когда-то свела судьба. Она менялась настолько постепенно, что заметить эти перемены сразу было невозможно, однако теперь, оглядываясь назад, Давид ясно видел, насколько иной она стала. Страх по-прежнему жил где-то глубоко внутри неё, и, наверное, исчезнуть окончательно уже никогда не сможет, но рядом с ним появилась удивительная, почти упрямая решимость продолжать идти вперёд, несмотря ни на что.

Он не был уверен, хорошо ли это.

Люди чаще всего взрослели именно так.

Через боль.

— Я успел услышать последние слова господина Малека, — произнёс Давид уже значительно серьёзнее. — И, боюсь, не могу с ним не согласиться.

Он ненадолго замолчал, словно тщательно подбирая слова.

— Очень часто опасность представляется людям чем-то громким и очевидным. Нам кажется, что её непременно сопровождают угрозы, открытая вражда или хотя бы возможность заранее понять, откуда последует удар. На практике всё происходит значительно прозаичнее. Самые серьёзные проблемы начинаются именно тогда, когда человек перестаёт устраивать окружающих.

Его взгляд на короткое мгновение встретился со взглядом Агаты.

— Вы начали менять слишком многое. Причём значительно быстрее, чем от вас ожидали.

В голосе не прозвучало ни осуждения, ни сожаления.

Лишь спокойная констатация факта.

— Люди, годами пользовавшиеся чужим бездействием, редко воспринимают перемены как возможность начать всё сначала. Для них это почти всегда означает потерю денег, влияния, привычного положения или власти. И чем больше человек теряет, тем охотнее он начинает искать виноватого.

Давид медленно переплёл пальцы.

— Проблема в том, что такие люди редко считают себя злодеями. Напротив, они искренне убеждены, будто лишь возвращают принадлежащее им по праву. Именно поэтому предугадать их следующий шаг становится значительно сложнее. Они действуют не из ненависти, а из уверенности в собственной правоте.

Он говорил спокойно, однако где-то глубоко внутри уже давно крепло ощущение, которое никак не удавалось заглушить.

Слишком многое перестало быть совпадением.

Слишком многие события складывались в одну цепочку.

И слишком мало времени оставалось между ними.

Давид перевёл взгляд на окно, за которым продолжал размеренно шелестеть дождь.

Когда-то подобные разговоры не вызывали у него почти никаких чувств. Очередное расследование, очередной человек, оказавшийся не в том месте и не в то время, очередная история, в которой требовалось лишь сохранять холодную голову и выполнять свою работу настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Он слишком долго жил именно так.

Настолько долго, что постепенно перестал замечать разницу между чужими судьбами.

Однако рядом с Агатой это привычное безразличие почему-то перестало работать.

Не потому, что он испытывал к ней чувства, о которых так любили писать поэты или говорить люди, отчаянно нуждавшиеся в красивых объяснениях собственных поступков.

Всё было значительно проще.

За время, проведённое рядом, он успел увидеть её растерянность, сомнения, упрямство, редкие минуты радости и бесконечные попытки сохранить достоинство даже тогда, когда обстоятельства не оставляли для этого почти никаких сил. Он слишком хорошо знал цену подобной стойкости, чтобы позволить себе относиться к ней как к очередному имени в длинном списке тех, кого однажды пришлось защищать.

Именно поэтому мысль о том, что кто-то действительно может попытаться причинить ей вред, вызывала внутри не гнев и даже не желание наказать виновного.

Она вызывала куда более неприятное чувство.

Ответственность.

Тяжёлую, почти физическую ответственность человека, который прекрасно понимает: если однажды он ошибётся хотя бы на один шаг, расплачиваться за эту ошибку придётся уже не ему.

Давид медленно выдохнул и вновь посмотрел на Агату.

— Именно поэтому я прошу вас отнестись к словам Малека настолько серьёзно, насколько это вообще возможно. Не потому, что мы пытаемся вас напугать, а потому, что сейчас осторожность — единственная роскошь, которую мы действительно можем себе позволить.

Он позволил себе едва заметную улыбку, уже не пытаясь скрыть усталость.

— И, если вас хоть немного успокоит эта мысль... теперь вы больше не остались с этим одна. Иногда это значит гораздо больше, чем любые меры безопасности.