Резко и неожиданно взвизгнули бластерные заряды. Тело трандошанина дернулось пару раз, расходуя остаточные запасы энергии в мышцах, и наконец-то затихло. Асока подхватила бластер с пола и, приняв протянутую руку помощи, поднялась на ноги. Даже сквозь перчатку скафандра она почувствовала крепкую хватку — Ведроголовый явно привык полагаться на физическую силу.
— Спасибо, — коротко поблагодарила она.

Не доверяя своим глазам и помня о том, как вели себя иктотчи и тви’лек после, казалось бы, несовместимых с жизнью ранений, она прощупала окружавшее их полотно Силы и убедилась, что в теле трандошанина не осталось ни капельки жизни. Похоже, пары выстрелов в голову все же оказалось достаточно.
Однако тревога ее не покинула, а только усилилась. Трандошанин двигался и реагировал почти так же, как зараженный мозговым червем бедолага, чье тело осталось лежать на складе. Тот же голод в Силе, та же животная агрессия, то же полное отсутствие разумного поведения. Если ее подозрения верны, то они оказались в самом центре нового очага заражения.

Замечание о том, что не стоило выбегать под обстрел, она пропустила мимо ушей. В первый раз за много лет кто-то отчитывал ее за неосторожность, и это было... странно. Непривычно. Тем более, что никакой опасности на тот момент не было. 
Но когда Ведроголовый замер посреди коридора, глядя на пустое место у себя под ногами, Асока насторожилась. В Силе она ощущала его растерянность и нарастающую тревогу. А чуткий слух уловил что-то похожее на мандо’а. Она не могла похвастаться глубокими познаниями мандалорского языка, но слово «shab» однозначно узнала.
Значило ли это, что ее вынужденный товарищ был настоящим мандалорцем, а не просто носил мандалорскую броню?

— Что случилось? — тихо спросила она, приблизившись.
Вместо ответа он вдруг резко развернулся и направил бластер ей прямо в лицо. Быстрая реакция. Асока напряженно замерла. Пальцы инстинктивно потянулись к рукояти собственного оружия — не бластера, но светового меча, который давно уже не носила на поясе.
Однако в его движениях не было агрессии — скорее замешательство и боль.
— Эй, — мягко позвала она, когда он опустил бластер. — Ты в порядке?
Ситуация складывалась все более странно. Сначала его непонятное поведение, когда он без причины повалил ее на пол. Потом ритуальные танцы с виброножом посреди пустого коридора. И еще это упоминание обстрела и жестянок…

Ее мандалорский спутник определенно видел и слышал что-то, чего на самом деле не было. Тем не мнее, настоящая опасность поджидала их за поворотом: со стороны лаборатории все отчетливее доносились тревожные звуки. Рычание, шипение, глухие удары. А в Силе царили уже знакомые эмоции — животная агрессия и всепоглощающий голод.
Заглянув за угол вслед за мандалорцем, Асока увидела толпу разумных, ведущих себя абсолютно неразумно: пошатываясь и толкаясь, они молчаливо подтягивались к внушительного вида двери лаборатории. В этот момент она окончательно поняла, с чем они имеют дело.

А еще через мгновение осознала, что опасность значительно ближе, чем она предполагала. В движениях спутника она уловила нечто тревожное — легкую дезориентацию, замешательство. Его присутствие в Силе тоже изменилось: к прежнему спокойствию примешались нарастающая тревога и смутное чувство голода. Того самого голода, который ощущался от зараженных.
«Крифф. Он тоже…».
Вопрос был только в том, насколько сильно успел укорениться паразит. Если червь уже добрался до мозга... Но нет, мандалорец все еще разговаривал связно, не бросался на нее с оскаленными зубами.

— Послушай меня внимательно, мандо’ад, — прошептала она, осторожно отступая назад. —Ты ведь видишь вещи, которых здесь не должно быть, не так ли? Это галлюцинации. То, что повлияло на них, — она кивнула в сторону скопления зараженных за углом, влияет и на тебя. Полагаю, дело в паразитах, вьющих гнездышка в мозгах разумных существ. Не знаю, как от них избавиться, но доктор Тарр, возможно, знает. Нам нужно срочно попасть в лабораторию. Если доктор и твоя подруга все еще живы, времени у них осталось совсем мало. У нас с тобой тоже.

На деле времени оставалось еще меньше, чем она себе представляла. Несколько зараженных из толпы заинтересованно повернули головы в их сторону, блеснув пустыми безумными глазами, а потом медленно — пока что медленно, ведь предыдущие индивиды демонстрировали чудеса скорости и ловкости движений — двинулись прочь от двери по коридору в их направлении.

Осень в Форксе серая, дождливая. Душит своей влажностью, жемчужным небом, тяжелыми грозовыми облаками, которые стелятся подобно тяжелому одеялу и не дают вдохнуть полной грудью. Воздух кажется вязким — с примесью сырой хвои, прелых листьев и темной, напитанной дождем земли. От елей тянет смолистой терпкостью, густой и почти сладкой, будто лес медленно выдыхает влагу, которой так не хватало летом.
 
Перед выездом в резервацию Белла хмуро смотрит в окно, застегивая фланелевую рубашку. В такие непогожие дни город кажется отрезанным от всего мира — как если бы облака опустились слишком низко и прижали Форкс, ставший таким любимым и ненавистным одновременно, к земле.
 
И в этой же погоде она находит утешение. Словно так ей дают карт-бланш быть собой: померкнувшей, блеклой, невзрачной.
 
Выходя из дома, она замирает на крыльце, сжимая в тонких пальцах ключи от пикапа. Эдвард был бы против ее поездки в Ла-Пуш — и она почти слышит его спокойный голос, в котором никогда не было сомнения. Только забота, обернутая в приказ.
— Тебе не стоит ехать туда. Там небезопасно. — Белла сильнее сжимает ключи, чувствуя, как металл впивается в кожу.
— Я больше не твоя ответственность, — думает она, закрывая глаза. — Ты же сам решил, что мне будет лучше без тебя. — Слово «лучше» до сих пор звучит внутри как издевка. Если это «лучше», то почему дышать до сих пор трудно? Почему каждое утро начинается с секундной паники — с той крошечной доли мгновения, когда кажется, что ничего не произошло?
 
— Ты сказал, что не хочешь быть частью моей жизни, — продолжает она мысленно. — Значит, я научусь жить ее сама. Даже если это выглядит глупо. Даже если это опасно.
 
Она выдыхает, спускается по ступеням и направляется к машине. Голос в голове постепенно стихает, растворяясь в шуме дождя. Но ощущение незавершенного разговора остается — будто спор, начатый в лесу, продолжается в ней самой, без возможности быть услышанным. Дверь пикапа поддается со знакомым скрипом. Белла забирается в салон, чувствуя запах старого металла и масла — почти родной, почти успокаивающий. Вставив ключ в замок зажигания, она аккуратно проворачивает его. Мотор отзывается почти мгновенно, низким, уверенным рычанием.
 
Свон невольно улыбается. Без Джейка эта машина давно превратилась бы в ржавую декорацию на заднем дворе. Он разбирал ее так же сосредоточенно, как будто от этого зависело нечто большее, чем просто исправность двигателя. В его руках старый пикап снова стал чем-то живым — пусть не хищником, но упрямым, выносливым зверем, который все еще способен ехать вперед.
 
Белла опускает руки на руль и смотрит сквозь лобовое стекло на серую дорогу. Ей кажется, что в этом есть что-то символичное. Он ушел, потому что считал себя слишком опасным. Джейкоб — опасен по-настоящему. И все же рядом с ним ей не страшно. Не потому, что она не понимает риска, а потому что рядом с ним она чувствует тепло. Настоящее, человеческое, почти обжигающее. Пикап трогается с места, и дождь начинает стекать по стеклу быстрее. Если Эдвард когда-нибудь узнает, он, вероятно, снова назовет это ошибкой. Но Белла устала жить в ожидании правильных решений. Иногда движение вперед — единственный способ убедиться, что ты все еще существуешь.
 
Въезжая в резервацию, ей почему-то становится спокойнее. Ла-Пуш пахнет иначе — соленым ветром, мокрым песком и дымом из печных труб. Но самое главное — не это. Здесь куда больше искренности и тепла, заботы. Нет аккуратного, стерильного «я лучше знаю, что для тебя правильно». Здесь защита — теплая. Шумная. Почти навязчивая. Ее не отодвигают за стекло, как фарфоровую фигурку. Ее окружают, будто она часть племени, хотя формально — она лишняя.
 
Крыша дома Блэков видна издалека. За время, проведенное в резервации, она сможет найти дом Билли и Джейкоба завязанными глазами — и эта мысль теплом отдается в душе. Ветер шуршит в кронах, стряхивая с ветвей капли, и они падают на землю мягким, едва различимым шепотом. Даже океан где-то вдалеке будто звучит приглушенно — не грохочет, а перекатывается лениво, в тон этому низкому небу.
 
Свон глушит мотор у дома и несколько секунд сидит неподвижно, наблюдая, как редкий дождь оставляет на стекле неровные дорожки. Двор пустой, гравий темный от дождя, в окнах горит свет. Мир вокруг выглядит так, будто его слегка приглушили — убрали резкость, снизили громкость. Иногда ей кажется, что именно так она теперь и воспринимает реальность: без контуров, без яркости. Когда Эдвард стоял в лесу и произносил свои правильные, выверенные слова, небо было таким же тяжелым. Она до сих пор помнит, как облака нависали над кронами деревьев, и как его голос звучал ровно, почти нежно. Он говорил, что это ради нее. Что так будет лучше. Белла до сих пор не уверена, для кого именно стало лучше.
 
Она выходит из машины, чувствуя, как влага моментально оседает на волосах и ресницах. Холод пронизывает — забирается под куртку, липнет к коже. Хочется достать шарф и затянуть потуже. Но дом Блэков кажется островком тепла на фоне сырого леса. Она стучит и почти ждет, что откроет он. Почти рассчитывает увидеть знакомую улыбку, услышать громкое «Белла!». Дверь распахивается, и реальность делает крошечный, но болезненный шаг в сторону: на пороге стоит незнакомая девушка.
 
Белла ощущает, как в груди что-то сжимается. Это ощущение возникает внезапно. Чужая фигура в его доме. Чужой голос, произносящий «обход» так, будто это привычная часть словаря. Значит, знает. Значит, в курсе. Значит, ей позволено быть внутри этой тайны.
«Кто ты? — вопрос рождается почти инстинктивно, — Кто ты для него? Как давно? Почему я не знала?»
И следом — укол, быстрый и острый, как порез бумагой. Ревность.
 
Она бы хотела молниеносно совладать с эмоциями, но волна негодования поднимается выше и выше. Изабелла не верит своим глазам.
«Какая другая девушка? Почему? К чему тогда были все знаки внимания и навязанная забота?» — мысли вспыхивают слишком быстро, почти унизительно быстро. Белла чувствует, как жар поднимается от груди к щекам — не тот спокойный, ровный огонь, к которому она привыкла рядом с Джейкобом, а резкий, колючий. Смешно. Она не имеет права на такие реакции.
 
Она вспоминает, как он смотрел на нее в гараже, как стоял слишком близко, как злился, когда она рисковала собой. Вспоминает его ладони — горячие, широкие, всегда готовые удержать. Его хмурый взгляд, когда кто-то позволял себе лишнее. Это ведь что-то значило? Или она снова придумала больше, чем есть на самом деле? Снова?
 
Белла ненавидит это ощущение дежавю — будто она снова стоит на краю и делает шаг, не зная, подхватят ли ее. Словно мир снова проверяет, сколько раз можно ударить в одно и то же место. Ее взгляд скользит по незнакомке — слишком спокойной, слишком уверенной в своем праве стоять здесь. В доме Джейкоба. В его тепле. В его жизни. И Белла ловит себя на мысли, что это ранит сильнее, чем должно.
 
Не потому что она влюблена. А потому что она только начала чувствовать себя живой рядом с ним. Только позволила себе немного тепла — и вот уже кто-то другой стоит на его пороге, как естественная часть его мира.
 
«Ты не имеешь права претендовать, — холодно напоминает внутренний голос. — Ты ведь все еще живешь прошлым».
Да. Живет. И от этого злость становится еще острее — не на девушку, не на Джейкоба. На себя. Она не хочет быть той, кто ревнует. Не хочет быть той, кто цепляется. Не хочет снова оказаться в положении, где ее чувства — лишние. Но тело реагирует раньше разума. Сердце ускоряется. Плечи напрягаются. В горле пересыхает. Она заставляет себя выпрямиться. Вдохнуть. Медленно. Как училась делать в худшие дни, когда паника подступала слишком близко.
 
Сильный порыв ветра возвращает из размышлений в реальность. Сколько она уже стоит здесь молча? Минуту? Две? Дождь мелко моросит, холод пробирается под ворот рубашки, а незнакомка все так же спокойно смотрит на нее — без вызова, без смущения. Просто смотрит.
«Соберись».
 
Белла чувствует, как внутри медленно оседает первая волна — резкая, горячая. На ее месте остается знакомое, почти привычное онемение. Она заставляет себя вдохнуть глубже, выпрямляет спину, будто это может вернуть ей контроль. В конце концов, она пришла сюда не устраивать сцену. И не выяснять отношения, которых, по сути, не существует.
«Ты же сама сказала — ты учишься жить без него. Значит, учись не цепляться и здесь».
 
— Привет, я Белла. А Джейкоб дома? — голос звучит тише, чем хотелось бы, и ровнее, чем она себя чувствует. Вопрос получается коротким, почти сухим. Белла опускает взгляд на мокрый порог, чтобы не выдавать слишком многое. Сердце все еще стучит быстрее обычного, но теперь это не паника — скорее настороженность. Она не имеет права требовать объяснений. Не имеет права ждать. И все же ждет — ответа, шага в сторону, какого-то знака, который подтвердит или опровергнет ее худшие догадки.
 
И в этом ожидании она чувствует себя почти так же, как тогда, в лесу.

Двигатель, шум которого бессовестно нарушал до этого нетронутую лесную тишину, словно подчиняясь ее господству, как по команде затих. Андреа вынула ключ зажигания и сунула его под сидение, он точно не понадобится ей в ближайшее время, но все же не хотелось бы обнаружить здесь пустоту на утро, машина ей точно еще нужна.
Она никогда прежде не бывала в Мистик Фоллс, хотя много слышала об этом городе, некогда населенном вампирами. Сложно сказать наверняка, рад ли Стефан ее появлению или отсчитывает минуты до момента отъезда, но он все еще ей должен, поэтому сохранность Давины и Роуэн отчасти теперь и его головная боль, по крайней мере на эту ночь.
Какие бы планы не строила волчица, а одно всегда будет оставаться неизменным — ее зависимость от лунного цикла не выключить, не отменить, по крайней мере пока что она не знала такого способа. Сказать по правде, отчасти она была даже рада небольшой возможности перевести дух и отвлечься от постоянной суеты, в последнее время наполнившей все ее время. Да, она готовилась к этому. Вообще-то, всю свою жизнь, раз уж на то пошло! Но порой ей хотелось ненадолго остановиться, выключить разум, дать себе небольшую паузу, погладить траву, как говорил один ее знакомый. Ответственность за стаю, что ждет ее в Новом Орлеане, лежала на плечах пусть и вожделенным, но от того не менее тяжким грузом. А ноша, какой бы важной она не была, кого угодно сведет с ума, если хотя бы иногда не отодвигать ее в сторону.

Открыв дверь машины до упора, Андреа стянула с себя ботинки, так же аккуратно задвинув их под водительское сиденье. Выбравшись наружу, она не без удовольствия коснулась земли босыми ступнями, вряд ли кто-то еще способен оценить подобную мелочь так, как оборотни. Под тихий приятный шорох листвы на деревьях, на сиденье опустились футболка и джинсы, поверх девушка аккуратно сложила и нижнее белье — все это не понадобится ей до самого рассвета, пока луна не уступит место солнечному свету.
Захлопнув дверь, она направилась в противоположную сторону от своего транспорта, намереваясь уйти поглубже в чащу. Мэри так много раз заставляла ее обращаться вне полнолунной ночи, что эта боль стала для Лабонэр привычной. Волки ее рода сохраняли разум даже в зверином облике, в отличие от всех остальных, потому она знала, что у нее есть еще около полу часа, прежде чем луна окажется в зените и возьмет свое.

Оказавшись в окружении деревьев, Андреа немедленно ощутила прохладу и свежесть, чем дальше уходила она от дороги, тем чище становился воздух, наполненный запахом постепенно заходившихся весенним цветом растений. Где-то неподалеку росла земляника, еще не скоро готовая дать плоды, но от того не менее ароматная, первые грибы тоже пробивали шапками почву после недавнего дождя, оставляя на языке сладковато-землистый оттенок. Высокие кустарники и травы то ласково поглаживали ее кожу, то оставляли небольшие царапины то тут, то там, ведь она не могла пойти по проложенным людьми тропам, она искала уединения.
Которого, по всей видимости, невозможно было найти и здесь. Мужской крик разлетелся по верхушкам деревьев, цепляясь за их кроны, чтобы пробраться как можно дальше и охватить бОльшую площадь. Андреа было припала к земле, сгибая колени, в спасительном жесте касаясь коры ближайшего дерева, она вглядывалась в том направлении, откуда донесся звук. Оттуда можно было выхватить лишь беспокойный шорох, какую-то возню. Она понятия не имела, что там случилось, да и не было ей до того никакого дела. Едва собравшись сменить курс подальше от потенциальных проблем, девушку остановил едва уловимый порыв прохладного ветра, что принес с собой немного больше информации. Волк. Лабонэр вновь обернулась на звук, на этот раз разрываемой одежды. Мужчина застонал, когда раздался треск первой ломающейся кости, Андреа непроизвольно поморщилась, словно мысленно разделяя эту боль вместе с ним. Кем бы ни был этот оборотень, а он похоже собирается превратиться прямо посреди леса, все еще слишком близко к людям, до которых на четырех ногах он домчится без труда. Девушку не волновало чужое благополучие, однако, он может подвергнуть опасности и себя, а благополучие других волков ее тревожило и даже очень. Фыркнув себе под нос, Андреа перешла на бег, на этот раз пытаясь выискать источник болезненных стенаний и узнать, все ли у него под контролем.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?
 

Мысли, догадки, обрывки разговоров взрослых, которые достигали мальчишеских ушей, далеко не сразу выстроились в логическую цепочку. У Юаня ушли месяцы, а может быть даже годы, на то, чтобы связать всё воедино. Ведь даже замечать стал не сразу. Только в восемь, а то и девять лет, когда он вышел из самого нежного, детского возраста, то стал размышлять: а почему отец всегда печален? Должна же быть причина, отчего он всегда грустит. Даже когда радуется, и в золотых глазах мягко вспыхивает улыбка, на дне их всё равно покоится глубокая тоска. Словно всё его горячее, огромное, любящее сердце – покрыто трещинами, как старинная ваза. Та самая, которую Юань разбил несколько лет назад, увлекшись игрой с А-Хэ; они потом эту самую вазу, под трепетным и мягким руководством дяди Сичэня, собирали обратно, склеивая осколки. Она так и стоит в одном из залов библиотеки; целая, аккуратная… и покрытая сеткой трещин.

Отчего же и отцовское сердце ощущается таким же, как эта ваза?.. Юань уже достаточно взрослый (ему даже вот-вот дадут имя в быту!), чтобы понимать – это не просто так. Родитель некогда потерял очень близкого человека, и всё еще горюет по нему. Наверное, это случилось во время Аннигиляции Солнца – тогда шла большая война между кланами заклинателей, и множество людей лишились родных и друзей.

А «Расспрос»?.. Отец играет его каждый вечер, или ночь, без исключения. Ни одну не пропускает вот уже многие годы – Юань точно в этом убедился. Как минимум дядя вскользь подтвердил догадки племянника. По ком же можно горевать столько лет? Чью душу можно так упрямо искать каждую ночь, мягко касаясь кончиками пальцев струн гуциня?.. Это точно любовь. Та самая – единственная, неповторимая, о которой слагают стихи. Наверняка, возлюбленная отца была прекрасной, сильной и храброй заклинательницей, трагически погибшей на войне, и именно её чистую душу так отчаянно разыскивает тоскующее отцовское сердце. Чтобы просто поговорить в последний раз. Может, он так и не успел рассказать о своей любви и теперь полон сожалений?..

Юань тихо вздыхает, бесшумно пробегая по крышам домов. Главное избегать комнат старших, учителей или старейшин, ведь его цингун еще недостаточно хорош и неловкая, чуть неуверенная поступь неокрепшего мальчишеского тела будет всенепременно замечена. Босиком; поверх легких ночных штанов накинуто тонкое верхнее одеяние. Длинные волосы – распущены и путаются на ветру. Но лобная лента, конечно же, на своём месте. И обнаженным Юаню появиться не так боязно, как без этого простого и важного украшения.

Прежде мальчишка сохранял почтительное расстояние. Наблюдал издалека. В самом начале – тайком выбирался из постели, бесшумно подбирался к окну и смотрел, дожидаясь, когда мелькнет в лунном свете тень отца. Но с каждым разом Юань становился всё смелее, заходил всё дальше в своём стремлении составить компанию Ханьгуан-цзюню. Он казался таким одиноким, всеми покинутым и никем не понятым. В сердце Юаня что-то мучительно разрывалось, стоит только представить, как отец сидит там, на одном и том же месте, в ночной тишине и полутьме, наедине со своей болью и невыразимой тоской. Ему так хотелось быть рядом… просто быть рядом. Чтобы отцу не было так… одиноко. Он ведь совсем не один на самом деле. Юань всегда готов подставить ладони, чтобы наполнить их его болью. А когда вырастет – станет таким же сильным, как отец. Таким же смелым, преданным, любящим и заботливым. Нет, даже сильнее!.. Как же защищать его, если они будут равны по силе?! Нет-нет, обязательно нужно достигнуть еще больших высот! Тогда он, наконец-то, сможет позаботиться об отце как следует. Унять все его печали, собрать все невыплаканные когда-то слезы!

— А-Юань.

Мальчишка вздрагивает. В этот раз он подошел слишком близко и, кажется, увлекся своими мыслями. Где же ошибся?.. Шу-гун начал хвалить его цингун; даже старших учеников поучает: «Лань Юань ступает мягче, чем вы».

Мальчишка нерешительно переступает с ноги на ногу. Это его, наверное, и выдало? Он всё никак не мог определиться – остаться здесь или приблизиться еще немного, а потому, похоже, издавал слишком много шума?

Юань порывисто убирает руки за спину и виновато опускает глаза. Пойман с поличным. Сколько правил нарушил за раз?..

Покидать свои комнаты после отбоя без разрешения старших – запрещено. Ходить босиком – запрещено. Бегать без причины – запрещено.

Голова мальчика опускается всё ниже.

— Я… я перепишу завтра правила. Трижды, — Юань неловко шмыгает носом и осторожно выходит из своего укрытия. Стопы легко и бесшумно касаются чуть прохладной земли, утопая в зеленой траве, покрытой полуночной росой.

— Иди сюда.

Сердце Юаня обрадованно заходится.

Отец толком ничего не сказал; для иных людей эти слова и вовсе бы прозвучали прохладно, но Юань слышит отчетливое и мягкое позволение остаться рядом, по крайней мере ненадолго. Мальчишка едва сдерживается. Убирая руки за спину, он понятливо кивает и неторопливо шагает ближе. Не срываться же на озорной бег, не ребёнок давно!

Только тайком успевает чуть дернуть лобную ленту, чтобы она немного съехала: немного хитрит, надеясь, что отец заметит (а он точно заметит!) и поправит её.

Юань медленно, церемонно опускается рядом, положив под себя ноги. Его спина – идеально ровная. Руки – сложены на коленях. А голова – слегка наклонена; он ведь знает, что виноват. Лицо мальчишки полыхает от смущения. Если шу-гун узнает…

— Ханьгуан-цзюнь, простите. Лань Юань понимает, что нарушает дисциплину, — смиренно признается он, — но этот ученик… я… мне…

Мальчишка замолкает на несколько мгновений, а потом нерешительно поднимает виноватый взгляд.

— Ты всегда выглядишь так одиноко, когда играешь «Расспрос».

Он осознает: только что признался, что дисциплину нарушал уже не раз и даже не два, сбегая из своей комнаты после отбоя; и наблюдал за отцом тоже не раз и не два.

Лицо Юаня начинает гореть еще сильнее; в его голосе, помимо чувства вины, так же слышится мягкость и упрямство.

— Мне так грустно это видеть. Позволь побыть рядом? — немного помолчав, Юань отводит взгляд, почти шепотом добавляя: — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноко.