Птенцы в траве жалобно пищат. А-Лин над ними наклоняется, и ойкает — мама-птица налетает на него, яростно, громко чирикает. Клюёт в макушку, в лоб — и больно так!

— Эй, пошла прочь! — он кричит на неё, машет руками, но птица не слушается, бьёт воздух крылышками, летит на А-Лина, выпятив пушистую грудку. Хныча, он отступает от птенчиков — он же ничего плохого не хотел! Просто посмотреть! Потрогать… они такие маленькие, с головами на длинных шейках, все в смешном пуху.

— Дурацкая птица! — он кипятится, хватает с земли какую-то палку, бросает — и промахивается, палка улетает куда-то в кусты. И тут не получилось! — нижняя губа трясётся, слёзы на глаза наворачиваются, и А-Лин готов зареветь от обиды. Но он не будет… реветь! Громко плачут только маленькие дети, а он уже большой!  Ему уже пять лет! — яростно топая, он идёт прочь от дерева и птицы с её птенчиками, вот сейчас расскажет дяде, нажалуется, глупая птица будет знать!

— Ой! — и он врезается носом в какую-то девоч… нет, это мальчик. В белом с голубым одеянии, с белой лентой поперёк лба. Забыв свой гнев, А-Лин его рассматривает, чуть запрокинув голову — мальчик повыше его. Что за лента такая?

— Ты кто такой? — он хлопает сырыми ресницами, и невольно улыбается — у мальчика очень добрые глаза. Немножко как фиалки.

---

«Как фиалки, точно. И почему я забыл?» — от этих детских воспоминаний делается почти противно. В самом деле, что за слюни-сопли? Они уже почти взрослые, вон, даже пробовали вино! Ну, Цзинь Лин точно пробовал, а Лань Сычжуй в своих Облачных Глубинах, со всеми их правилами — да наверняка же нет! А Цзинь Лин утащил фляжку вина, и выпил её… в одиночестве. Было не очень вкусно, потом стало весело, он хотел поделиться радостью с дядей Яо, но Фея его остановила. И к лучшему, наверное — он быстро сдулся и уснул, а потом у него ужасно болела голова. Обнаруживший пропажу вина — и похмельного А-Лина дядя Яо, впрочем, его не ругал. Принёс водички, приказал принести наваристого супу, и предупредил, что алкоголь лучше разделять с кем-нибудь в компании, а не пить в одиночестве. «Ты ещё слишком юн для этого», — Цзинь Лин потёр киноварную точку на лбу — голова болела, и угрюмо вздохнул. Пить вино ему не с кем. Не с дядей Яо же. И не с дядей Цзяном! — ух, тогда с него от одной этой мысли все остатки хмеля слетели.

«И не с тобой, Господин Правила. У вас ведь запрещено пить вино», — он скептически смотрит, одну бровь приподняв, на то, как Лань Сычжуй откладывает на крышку миски мясные полоски.

— Ну и зря, — тонкие ломтики говядины дядя Ян обжарил на сильном огне, постоянно подбрасывая, и они стали хрустящими, упругими, но нежными, буквально тающими на языке. — Это же вкусно. И к тому же, — он усмехнулся, — дяд… наш повар говорит, что мальчикам нужно есть мясо, потому что от крахмала стоят только воротнички, — на зубах Лань Сычжуя как раз хрустнул лотосовый корень — само собой, лотосы были из Юньмэна, и уж каковы они на вкус, Цзинь Лин знает отлично.

— Пф-ф! Да разве это остро? Сразу ясно, не бывал ты в Юньмэне! В Пристани Лотоса такую лапшу даже младенцы за обе щёки уплетают! — неважно, что сам А-Лин острое хоть и любил, но большинство блюд Юньмэна были чересчур даже для него — Лань Сычжую здесь его всё равно не превзойти. А это ведь всего-то острая лапша от дяди Яна, её просто нужно правильно есть! И не пренебрегать ни единым из компонентов блюда. Там ведь не зря положено мясо — его лёгкий жирноватый вкус поглотит лишнюю остроту, смягчит творящееся во рту. Смеясь, Цзинь Лин потянулся к коробке, открывая бамбуковую фляжку с тёплым чаем.

— На, запей, раз уж так страдаешь, — молочный чай прекрасно спасает положение, проверено им лично. — Эй, ты чего? — несколько капель густого бульона всё-таки отлетают на отполированный пол тренировочного зала. Ну да и ладно, не Цзинь Лину же убирать, да и вообще, неважно это — тут Лань Сычжуя что-то перекосило чересчур. Слишком долго сидел в одной позе? Ну так надо же было размяться, прежде чем начинать есть! Не первый год же в заклинателях! Вот Цзинь Лин непременно бы вначале размялся… а что не напомнил Сычжую, то и что такого? Просто забыл! А для непрошеных советов он слишком горд, вот ещё, соваться…

— Погоди. Держись! — проворно отодвинув коробку для еды, что превратилась в поднос, он придвинулся к Лань Сычжую, подставляя ему плечо. — Вставай! — тот, кряхтя, навалился на Цзинь Лина. Разница в росте тут пригодилась — нагнувшись, Цзинь Лин дотянулся до задней части бедра Лань Сычжуя, и быстро нажал на нём акупунктурную точку.

— Как, стоишь? — одна нога точно должна заработать. Сейчас, дотянуться до другой… получилось! Потом ещё две точки по бокам коленных чашечек, и две точки на позвоночнике, на два пальца от талии, на два пальца от последнего ребра. Дядя Цзян показал ему однажды, как быстро направлять застопорившуюся энергию в меридианах, как раз после такого вот долгого сидения. Отругал сперва, правда, за то что Цзинь Лин не контролирует потоки энергий так, чтобы не испытывать дискомфорта, но потом будто бы сжалился. «Сжалился, ага», — синяки от дядиных тычков не сходили неделю. Но зато Цзинь Лин смог стоять, и ходить почти сразу же — ну и запомнил навсегда, как и где нужно нажимать в таких случаях.

«Дядя, а откуда ты это знаешь?» — дядя не отмахнулся, по обыкновению. Помолчал. Суровое лицо подёрнулось лёгкой гримасой, будто он вспомнил что-то, чего совсем не хотелось. Закат медленно догорал над Пристанью Лотоса, по воде бежали огненные блики солнца, дрожали широкие листья, свежо и тонко пахло цветами поверх сырости заводей. Дядя вёл его, восьмилетнего, с поля для тренировок, в главный дом.

«Ты ведь не целитель», — осторожно добавил Цзинь Лин, на всякий случай втягивая голову в плечи — дядя Цзян сейчас непременно съязвит.

«О, наш юный господин разбирается в медицинских техниках?» — ну, само собой, тот съязвил. «Или простым заклинателям не дано владеть и тем и другим?» — Цзинь Лин надул губы, фыркнул:

«Да что такого! Я же просто спросил!»

«Просто» он спросил...» — ну, сейчас начнутся нотации, обиженно подумалось тогда Цзинь Лину, но дядя продолжил немного изменившимся голосом:

«Когда-то твоя… мама придумала эту технику», — у Цзинь Лина забилось сердце — мама! Мама владела техниками лечения, он про это много слышал, но чтобы вот так, чтобы вот… — он немедля завертелся на месте, трогая набухшие синеватым точки на ногах и пояснице, заулыбался, рассмеялся, глядя на дядю Цзяна. Совсем не больно! Это ведь… мамино.

— Должно помочь, — с трудом вырываясь из воспоминаний, и прекратив смеяться, выдавил Цзинь Лин, убирая руки со спины Лань Сычжуя. Холод тренировочного зала обжёг повлажневшие глаза, он поспешил отойти, и сел поодаль, обняв колени.

— Доешь лапшу. Согрейся, тут холодно. Иначе уедешь от нас в соплях, все станут над тобой смеяться, — над Лань Сычжуем вряд ли кто-то станет смеяться. Не в Гу Су Лань. В Ланьлин Цзине — точно бы стали. Но Лань Сычжуй уедет. И всё станет по-старому.

— Тебе и без того досталось, — глядя в сторону, неуклюже заключил Цзинь Лин. Вообще-то, это скорее адептам его ордена досталось… но это уже никому не интересные детали.

Вообще-то, он немного соврал дяде Яо. Про маму Лань Сычжуя сказали всего ничего, обозвали её «дурнушкой», с чем Цзинь Лин был абсолютно не согласен. Потому что у некрасивых родителей не рождаются красивые дети, вернее, детей некрасивых родителей в орден Гу Су Лань просто не берут, разве нет? Ну и представить себе, что у строгого и величественного, ледяного и хладнокровного Ханьгуан-цзюня есть сын – это ж вообще сумасшедшими надо быть! К нему и на сотню цзянов страшно подойти, - Цзинь Лин слегка поёжился, вспоминая идеальное, словно из нефрита выточенное лицо Ханьгуан-цзюня. В смысле… представить, что у такого мужчины была жена? Да это жуть полнейшая! Он это даже в свои четырнадцать лет понимает.

Но всё равно, ложь дяде Яо получилась не совсем ложью. Про мам нельзя говорить плохое – Цзинь Лин в своё время ох и наслушался про свою. И некрасивой её тоже называли! – но с гобелена в его покоях на него смотрела самая красивая женщина на свете, с улыбкой нежной, как прикосновение тёплой воды, и большими ясными глазами. Она, по правде сказать, затмевала собой – ну, для А-Лина, - нарисованного рядом с ней отца. У него тоже были добрые глаза, и горделиво е выражение лица. Цзинь Лин унаследовал от него цвет глаз – карий с прозеленью, иногда вспыхивающий золотым. «Как болотная вода на солнце», - как-то довелось ему услышать. Слова обидные – ещё бы, кому понравится, что его с болотом сравнивают, но Цзинь Лин досады не ощутил. Потому что вода в Пристани Лотоса - на маминой родине, просвеченная солнцем, действительно такого оттенка – там, где корни лотосов переплетаются, удерживая их у поверхности заводей.

Ну и в принципе, всем давно известно, что Цзинь Лин очень похож на своего дядю, маминого брата – настолько, что их порой принимали за отца и сына. Дядя Цзян всегда сердито вскидывался на такое – отчитывал ошибившихся, метал серыми глазами стальные молнии. Да, вот только цветом глаз они с дядей и различаются.

«А у Лань Сычжуя глаза какого цвета?» - он слегка сбил шаг, и спешащая навстречу служанка заметила его.

- Молодой господин Цзинь, что я могу для вас сделать? – он уже отучил слуг задавать ему глупые вопросы наподобие «что вы здесь делаете». Хочет – и делает, гуляет и ходит, где хочет! Вот как сейчас, к примеру, оказался близ кухни.

- Ничего, - у служанки в руках был большой поднос со съестным. Цзинь Лин с любопытством заглянул – хм, странная пища. Обычно в Ланьлин Цзинь питаются более… богато. И уж точно более вкусно. Фу, капуста?? Кошмар, кто станет есть такое?? – Ты это кому несёшь?

- Уважаемым гостям из ордена Гу Су Лань…

- И не стыдно тебе?! Почему нашим гостям подают подобную дрянь?! – Цзинь Лин схватил поднос, и с грохотом швырнул его о стену. – Ты их оскорбить что ли хочешь??
- Помилуйте… молодой господин… я не… - Цзинь Лин выдохнул, понимая, что девчонка-то и правда не при чём, ей что поставили на поднос, то она и несёт. Но всё равно! Где это видано, чтобы в прославленном ордене Ланьлин Цзинь столь уважаемых гостей кормили куриными ножками, непонятным супом, и… капустой! Где утка с красной спинкой и розовым мясом, где хрустальные баоцзы, где лапша семи видов в крепком бульоне, где, в конце концов, соловьиные язычки?? Соловьи закончились вдруг резко, да?

- Я иду на кухню, - безапелляционно объявил Цзинь Лин служанке. Дядя Цзинь Гуаньяо срочно отбыл куда-то, иначе бы гости были приглашены на совместную трапезу. И уж там-то и впрямь подавали бы блюда, достойные императорского стола! А не вот это. Обленились, расслабились без главы ордена! – громко топая, Цзинь Лин прошествовал на кухню, где что-то шкворчало, дымилось, звенело, сверкало медью и громыхало сковородами. Как тут готовят – он прекрасно знает, и готовят тут превосходно, так почему посмели приготовить… к-капусту???

- Эй, дядя Ян! Что за пищу вы вздумали подать нашим гостям из ордена Гу Су Лань? – голос Цзинь Лина запросто перекрыл гомон кухни. Дядя Ян, тощий как щепка главный повар, с виду свирепый, будто бешеная крыса, но готовящий такие невероятные яства, что вкушавшие их готовы были проглотить собственные языки! – так вот, дядя Ян обернулся от плиты, и воинственно встопорщил пегие седые усы.

- А! молодой господин! – в руке он сжимал нож, и со стороны могло показаться, что он вот-вот накинется на Цзинь Лина. – Что творится! Что происходит! Нет, нет, я не переживу такого позора! Вы тоже это заметили, верно ведь, молодой господин?? Я им говорю – великий и досточтимый Цзэу-цзюнь, позвольте мне угостить вас, как подобает, а он мне: нет, старина Ян, нам достаточно самой простой пищи. Самой! Простой! Пищи! – воздев к потолку костлявые руки, дядя Ян затряс ножом. – Какое бесчестье для кухни ордена Ланьлин Цзинь!!

- Да! – Цзинь Лин в сердцах стукнул по какой-то кастрюле. Та загудела тревожными нотами боевого рога.

- Но я не могу ослушаться такого уважаемого человека, молодой господин Лин, старый Ян всего лишь слуга, он может лишь подчиниться, молодой господин – даже если ценой этого станет невыразимый позор…

- Ещё чего! – вспыхнул Цзинь Лин. – Слушай, что я скажу! Сделаете вот так!..

---

… - Они превратили курицу… в это? – дядя Цзян похвалил бы его за такое решение, непременно, радовался Цзинь Лин, тише мышки сидя за ширмой близ покоев, в которых разместили заклинателей из Гу Су Лань. – Я в жизни не пробовал ничего подобного! Как они так завернули её?..

- Эй, не съедай всё! Оставь мне. Нет, правда, это грибы муэр? По вкусу будто красная утка!.. И никакой капусты, слава небесам!..

План Цзинь Лина был прост и гениален, по его мнению. Пища должна быть самой простой? Хорошо, пожалуйста, пусть там будет всё самое простое, и приготовлено просто – но непременно изысканно. Ингредиенты и приправы – все те же самые, однако способ приготовления будет соответствовать мастерству дяди Яна. И получилось прекрасно! Кажется, всем всё понравилось, - Цзинь Лин легонько похлопал себя по зарумянившимся от удовольствия щекам, и заулыбался – Цзэу-цзюнь не выказал неодобрения, и все адепты довольны. Голоса Лань Сычжуя не слышно, кстати. Наверное, рот едой занят, ха-ха! – Цзинь Лин осторожно провертел в ширме пальцем дырочку, и приник к ней одним глазом.

Адепты ордена Гу Су Лань, рассевшись полукругом, уплетали принесённые им блюда. Такие весёлые! «Не как дома, да?» - кто-то пошутил. Что, а дома как? Словно ответом на его мысли, Лань Цзинъи засмеялся:

- Да, тут можно поболтать за едой, - ничего себе. Вот это каторга. А Цзэу-цзюнь, похоже, совсем не против такого поведения своих подопечных… так, с этим всё ясно, а где же Лань Сычжуй?

- Бедолага Сычжуй. Ему не достанется, - кто-то из адептов отправил в рот произведение одуряюще пахнущий вонтон с начинкой из взбитых яиц и молодого бамбука.

- Я хотел принести ему еды, но он отказался. Сказал, что это его наказание, - наказание? За что?? За драку что ли? Неужели, - Цзинь Лин переполз чуть в сторону, чтобы впиться негодующим взглядом в Лань Сичэня, - Цзэу-цзюнь наказал Лань Сычжуя за драку? Этот улыбчивый и добрый человек? Да даже А-Лина не наказали!

- Он сам сказал, что наказан. И что есть не будет. Со вчерашнего дня не ест, получается. Но ты же его знаешь. Он упрямый, совсем как… - Лань Цзинъи осёкся, глянув на Цзэу-цзюня. Тот же продолжа безмятежно вкушать рис – драгоценно сверкающий, белый, будто свежевыпавший снег. «Кажется, у них ведь запрещено обсуждать других за их спиной?» - припомнил Цзинь Лин.

- Как Ханьгуан-цзюнь, верно, - вздохнул Лань Цзинъи. Адепты замолчали. Цзинь Лин надул губы, выпрямляясь. Ладно, он всё понял. И это его вовсе не радует.
О Цзинь Цзысюане, отце Цзинь Лина, никто и слова дурного сказать не смел. Даже дядя Цзян, несмотря на то, что в юности они не были друзьями, говорил о нём со сдержанным уважением. «Он хорошо постарался ради твоей мамы», - что кто-то «хорошо постарался», такое ещё поди услышь от дяди Цзяна! И про Ханьгуан-цзюня, казалось Лину, никто не смеет болтать всякое. Если кого и следовало наказать, так это тех негодяев, что несли всякую чушь о нём и о Лань Сычжуе. И прикопались же к гостю, твари. И всё-таки важно другое – где сам Лань Сычжуй? в спальных комнатах?..

---

«Вот уж точно… странный», - Цзинь Лин шагал по ступенькам, спускаясь к нижним тренировочным залам, не опасаясь расплескать свою ношу – дядя Ян накрепко закрыл коробку крышкой, и отдельными крышечками – всё, что в неё упаковал. Снизу веяло холодом, Цзинь Лин слегка поёжился – зима, всё-таки. Нижние уровни Башни Карпа вырублены в скале, и отапливаются нечасто. И Лань Сычжуй выбрал для наказания такое место – вот уж точно странный! Узнать, где он сидит, было нетрудно - слуги обо всём осведомлены.

«Молодой господин Лань сидит там? В каменной дыре? О, это очень нехорошо, молодой господин Цзинь, это решительно нехорошо», - ярко-алое варево переливалось густо и блестяще. Упругие стебельки лапши свивались пухлыми клубками, ломтики мяса благоухали так, что восхитились бы и небожители, а свежая зелень радовала глаз. «Этот суп с лапшой обязательно согреет и поддержит его, молодой господин. Пожалуйста, передайте молодому господину Лань наши наилучшие пожелания…» - он был благодарен дяде Яну за то, что тот не стал расспрашивать, почему молодой господин не поручит такую работу прислуге.

- Это не Лань Цзинъи. Это Цзинь Лин, - Лань Сычжуй сидел спиной к двери. Разговаривать с его спиной, по которой спускались длинные тёмные волосы, было неприятно, и Цзинь Лин слегка повысил голос.

- Мне доложили, что ты ничего не ел. Я решил принести тебе трапезу, - цени это – до тебя снизошёл сам наследник клана Ланьлин Цзинь.
Лань Сычжуй взглянул на него, но в неярком свете ламп по стенам было всё-таки не разобрать, какого цвета у него глаза.

- Если откажешься – оскорбишь орден Ланьлин Цзинь. Дядя Гуань… то есть Лянфань-цзюнь в отъезде, так что в его отсутствие Башней Карпа управляю я, - формально – тётя Су, но… необязательно ведь гостю углубляться в такие тонкости.

- Ешь, - он сел напротив Лань Сычжуя, открывая коробку с едой. В нетопленом помещении (бр-р-р, ну и холодрыга! А этот ещё сидит в нижней рубашке!) божественный запах ощущался в десятки раз сильнее, и Цзинь Лин порадовался, что успел перекусить, пока дядя Ян готовил для Лань Сычжуя.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

Болело все тело, сознание приходило волнами, свет раздражал, а еще вокруг были звуки, разные, что раздражало тоже. Сила волнами омывала его тело, поддерживая жизнь все то время, пока он пребывал в бакта-камере и космосе, в почти разрушенном спасательном модуле. Рен нехотя открывает глаза на звук голоса Хакса и смеривает генерала равнодушным взглядом. С одной стороны, ему бы не хотелось представать перед этим человеком в таком виде, беспомощным, без привычной брони и маски с модулятором голоса, но в данный момент у него не было выбора. Раздражение, злость, презрение — все это волнами исходило от Хакса, и Кайло задумчиво склоняет голову, прислушиваясь к данному коктейлю эмоций. Весьма необычно... Неужели весь этот спектр вызывался в мужчине только потому, что Рен имеет привычку крушить Финализатор? Уголок губ ситха насмешливо приподнимается вверх, его явно забавляет то, что Армитаж снова выставляет виноватым его, тут даже не надо обладать чувствительностью к силе, чтобы просто прочитать оппонента как открытую книгу.

— С огромным удовольствием предоставлю отчет мастеру, генерал. Приятно знать, что вы пришли справиться о моем здоровье.

Будь на месте его вечного противника кто-то другой, возможно бы и принял интонацию Рена за чистую монету, однако, Кайло не сомневался в том, что посыл и легкая издевка будут верно расценены и с удовольствием подпитается той тьмой и негативом, что Хакс излучал в астрономических масштабах.

***

— Повелитель, вы хотели видеть меня. Докладываю о происшествии на орбите Ди'Куара — «Непреклонный» не производил никаких маневров в сторону Сопротивления, они напали на нас совершенно внезапно, более того, пожертвовали одним никчемным человеком, чтобы подорвать корпус корабля. Впрочем, я уверен,  имело место диверсия и внутри, и, к чести генерала Хакса, я надеюсь, что пока я был недееспособен, он поймал эту мерзкую крысу, иначе... — желваки под маской ситха заходили ходуном, а гнев грозил выжечь нутро не хуже лавы Мустафара.

Сноук, не изменивший своей привычке появляться в виде огромной голограммы, слегка склонился к ученику, вслушиваясь в силу, и считывая все его эмоции и физическое состояние. Уродливое лицо недовольно скривилось: Кайло Рен был не в лучшей форме, чтобы продолжать свое обучение.

— Ученик, это происшествие серьезно подорвало твое здоровье, и пока что ты не способен завершить свое обучение. Я принял решение, ты будешь восстанавливаться на Арканисе. Под контролем генерала Хакса. Мой приказ не терпит оспаривания.

Ситх вскидывает лицо, скрытое маской на голограмму, чувствуя, как помимо привычной удушающей слабости, в нем загорается недовольство — он вполне мог восстанавливаться и на Финализаторе, к чему все эти ухищрения? Наказание? Чертова старая крыса! Он знал о том, что Сноук в курсе о страстном желании Рена убить его, удушить, скинуть с трона и самому занять место первого лидера, но... Все еще не готов. Пока нет. Но однажды, однажды он сделает это, и тогда ни одна шавка — будь то Сопротивление, будь о Хакс или прочие генералы — не посмеет вякнуть без его разрешения. А пока...

— Слушаюсь, Верховный Лидер. — равнодушно цедит Рен, ощущая спиной недовольство генерала, который также присутствовал при отчете. Немного неловко поднимаясь на ноги, мужчина стискивает кулаки и гордо распрямляет спину, блокируя боль, и зная, что это временная мера. Лишь в собственной каюте он мог немного расслабиться и вытянуться на койке, отпуская силу, в медитациях погружаясь во тьму, что урчала, подобно сытой кошке, принимая ситха в свои объятия, восстанавливая его резервы, которые были исчерпаны для поддержания жизни в носителе.

С одной стороны хотелось позлорадствовать, ведь теперь Хаксу не отвертеться от его компании, а с другой — равнодушно повести плечом. Этот человек его почти ненавидел, в то время как Кайло было все равно — и чужая злость его только подпитывала, ведь темная сторона очень благодушна к любым эмоциям. Иногда даже жаль, что генерал невосприимчив к Силе, ведь из него мог выйти неплохой ситх. А с другой — Рен не потерпел бы конкуренции. Ситхи всегда были одиночками, хотя, иной раз, его посещала мысль о том — были бы они сильнее, если бы объединились? Хотя, глядя на пример джедаев, которых сгубила их общность, убеждения ситхов становились логичными — будь один, будь сам за себя, и тогда тебя никто не тронет. И ты можешь дать отпор любому. К тому же... Зависть, ревность, и прочие негативные эмоции погубили бы ситхов, вздумай они собраться вместе, так что, пожалуй, даже хорошо. что он был один и был самым лучшим учеником. Хаксу лучше оставаться просто человеком.

Он молча подходит к генералу, останавливаясь буквально в нескольких шагах, ожидая дальнейших действий и указаний, в конце-концов, Арканис это его родной мир, а не Рена.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Глубокая ночь.
Черно - серый полумрак комнаты разрезает ровными яркими линиями свет луны, что ухитряется проникать сюда сквозь неплотно прибитые друг к другу доски внешней стены.
В полосе такого света - ярко-синие глаза.
Глядят прямо на эльфа. Завораживая, гипнотизируя, желая утопить в этой подпитанной лунным светом синеве. Глядят слишком неотрывно.
Эльф тоже глядит. Неотрывно. Его глаза в той же гамме, что и вся обстановка. Серые. Понемногу в его взгляде начинают вздыматься темные волны...

Они гипнотизировали бы так друг друга и дальше, но эльфу неудобно. А еще... как будто бы страшно.
Ярко-синий омут начинает блекнуть, его вдруг начинает застилать какая - то муть, а еще - муха. Жирная блестящая муха спокойно перебирает своими грязными лапами, топчась по мутнеющей синеве.

Почему она не тонет?

Странная мысль пронзает сознание и, неожиданно, вырывает из оцепенения.
Эльф вскакивает из своего угла, бросаясь к той, на которую так безумно смотрел последние, кажется, хм...  Полчаса? Час? Всю ночь?

Ночь далека от завершения - серебряные полосы света все так же остро кромсают комнату.
Эльф растерянно хватается за липкие и насквозь промокшие в крови тряпки скудной одежонки, гладит выпачканными руками овал девичьего лица. Почти что бережно, нежно -  как никогда не делал прежде.
Пытается поднять худенькое тельце из черной лужи на дощатом полу. Кажется, что все дело в ней - в это проклятой черной жиже, что утягивает в себя свет, жизнь и вот уже дотянулась до его собственных босых подошв.

Нужно убрать!

Ослабленные руки не выдерживают и эльф роняет свою ношу обратно, разбрызгивая черную жижу еще сильнее. С неожиданным для такой лунной и тихой ночи грохотом и хрустом.

**

Грохот и хруст.
Вот, что на этот раз будит устало задремавшего в потертом кресле эльфа. Креслу тут совершенно не место.
В обстановке комнаты - старый дубовый стол, весь в характерных пятнах, какие - то ведра, таз с чистой водой на высокой подставке и столик поменьше с аккуратно выложенными на нем инструментами. Да, обстановка далека хотя бы от приемлемой, а хирургический набор невероятно скуден, но все разложено и приведено в порядок с похвальной педантичностью.
Как будто здесь собираются или есть кого лечить.
Каждый, близкий к профессии эльфа, едва бросив взгляд на столик, определит - набор исключительно для вскрытия. Не самого аккуратного.

- Когда мне уже можно идти? - Клод вглядывается в прорези черной глухой маски, что укрывает лицо вломившегося с таким шумом гостя - Ты говорил, что сегодняшняя ночь будет последней. А уже почти рассвет. - голос спокоен, но нотки раздражения понемножку сквозят.

- Это последняя - незнакомец сгружает на стол свою ношу. Длинный неопрятный сверток тряпок. Внутри - еще теплое тело очередной портовой шалавы. Уже третье за эту ночь. - Деньги получишь, как обычно. Сегодня чуть больше. И не держи зла, доктор - чувствуется, что под маской незнакомец расплывается в улыбке - ты же знаешь, кому обязан.

- Знаю. Но не вам. - лекарь начинает злиться.

В ответ собеседник лишь примирительно поднимает руки

- Остынь, мальчик! Я тут не решаю! - из-под маски доносится неприятный смешок. - Но если настаиваешь, то порекомендую тебя, как первоклассного спеца по кормежке новым хозяевам нашей зверюги - бросает уходя.

- Не мешай работать. - злой взгляд эльфа упирается в захлопнувшуюся с треском дверь.

Внутри у эльфа только нескончаемая усталость.
Привычным жестом Клод откидывает тряпье с мертвого тела.

Ярко - синие глаза в полосе угасающего лунного света...

**

- Слыш, ушастый!
Не обращающий обычно никакого внимания на подобные обращения, Клод останавливается и поворачивается лицом к двум пьянчужкам, что его окликнули. Интересно, они пьяны еще или уже? Рассвет ведь еще только поднимается над доками Новиграда.

- Что?

- Ты блядей не видал? Обычно тут они все, а вот Михась твердит, что нет никого. Как сквозь землю провалились. Мы то над ним пошуткували, что совсем нюх потерял, а тут иди ж ты - и правда нет их!

- А! - лекарь одаривает мужиков снисходительной улыбкой - Так в банях они все! Там какая - то делегация заморская прибыла. Изволят развлекаться.

Не дожидаясь ответа, эльф разворачивается и шагает своей дорогой дальше.
В бани. Смыть весь этот смрад