Шинобу идет неспешно. Не торопится. Тропа плавно скользит вверх, витиеватой лентой уходя все выше в горы. Там, далеко вверху, ее ждет деревня и люди, которым требуется помощь. Клич о том пришел чуть меньше недели назад. Невиданная хворь охватила те края, сражая наповал, укладывая старых и молодых. Вина ли в том инфекции, что переходит от человека к человеку, или же какой демон расстарался — таинственная загадка. Шинобу сама вызвалась добровольцем, а наставник поддержал ее инициативу. Из всех столпов она имела наибольшее представление о лекарском искусстве, что могло помочь местным жителям. Поэтому, едва приняв поручение, она собрала все необходимое, распрощалась со своими девочками в Доме бабочки, да отправилась в путь.

Чуть сдвинув темно-синий, словно ночное небо, зонт назад, Шинобу поднимает глаза вверх и ловит на кончик носа каплю дождя, что разбивается осколками о ее кожу. Стальное небо вот уже несколько часов разражается слезами, даже и не думая останавливаться. Шинобу понимает, что скорее всего сырость и является причиной затяжной болезни людей в деревне. Об этих краях она знает лишь понаслышке, но сомневается, что столь неприятная погода будет длиться вечно. Тучи рассеются и яркое солнце своими лучами высушит землю, позволив людям погреться в тепле. Но когда то случится — ей неведомо.

Вскоре тропа, скользкая от луж, меняет градус. Шинобу больше не приходится прилагать столь много усилий, чтобы взобраться на холм.
«Вот и верхушки домов», — мелькает мысль. Одной ее достаточно, чтобы вызвать на лице Кочо благостную улыбку. В ногах уже ощущается легкая усталость, а сердце, спрятанное за грудной клеткой, колотится чуть быстрее положенного. Она все же человек, не камень, не деревянный столб, и сколько бы не тренировалась, все еще уязвима.
Ноги и низ хаори заляпаны в грязи, когда девушка минует последнюю ступень лестницы, ведущей к подножию деревни. Ее уже ждут, встречают сначала с опаской, как досадную помеху в привычном распорядке их простой жизни. Но мгновением после чувство сие сменяется любопытством, а после и радостными улыбками на усталых изможденных лицах. Среди жителей и молодые, и старые, те, кто еще способен стоять на ногах. Шинобу видит на их лицах печать зарождающейся болезни, но, несмотря на упадок сил, они, кажется, рады приходу лекаря.

Пожилой мужчина, в уголках глаз которого расцветает сеть морщинок, выступает вперед, почтительно кланяется и приглашает пройти вместе с ним к главе деревни. Шинобу подходит ближе, идет рядом со старичком.
— Я думала вы староста, — произносит Кочо, с профессиональным интересом разглядывая дома и людей, что, несмотря на поздний час, стоят у своих дверей, провожая путницу настороженными взглядами.
— Нет, что ты, девочка, я для того совсем не гожусь. Наш господин куда как больше заслуживает сего звания. Мы каждым день отдаем почести его милости, и, пожалуй, лишь его молитвами до сих пор живы.
Такая характеристика вызывает на лице Шинобу недоумение, но чувство это быстро прячется под маской вежливой улыбки.
— Надеюсь ваш староста не будет против, что я появлюсь перед ним в подобном виде, — она скользит взглядом по собственной одежде. Дождь продолжает лить, оставляя на хаори Кочо все новые пятна. Сырость проникает под одежду, заставляя мурашки бегать по телу, но с этой мелочью Шинобу в силах справиться, не обращая на то никакого внимания.
— Он не староста, девочка, он господин, наш владыка, — повторяет старичок, делая ударение на последнем слове. Сие кажется Шинобу странным и потому на лице отражается недоумение. Но лишь до момента, пока она не видит окруженного толпой жителей мужчину. Лик его сверкает добродушной улыбкой, да и сам он встречает ее с теплотой, что родную сестру.

— Здравствуйте, рада видеть вас, — Шинобу вежливо кланяется, ни на минуту не ослабляя бдительности. Это место еще при первом шаге показалось ей странным, о том поведала интуиция. Но что именно не так, девушка пока понять не в силах. Взгляд, пробежавшись по лицам присутствующих, изможденным, усталым, подмечает, что некоторые еле держатся на ногах, но упорно не желают уходить, словно оберегая своего господина от одной-единственной крохотной путницы. Неужели они и вправду считают, что Кочо представляет опасность для их господина? Шинобу на самом деле чувствует себя малышкой на фоне высокого главы, чье лицо излучает доброту, как и весь облик, в коем он предстал перед ней сейчас. Кочо ловит себя на мысли, что не удивлена преданности такому человеку. Он располагает к себе. даже излишне.
— Прошу прощения, что явилась к вам в подобном виде. У вас всегда так сыро в это время года?
Шинобу не хочет показаться невежливой и упорно прячет желание просохнуть в тепле какого-нибудь дома у очага. Еще успеется, куда торопиться. Первое впечатление оно ведь самое важное.
Шинобу не сводит глаз с лица мужчины, словно выискивая в его чертах подоплеку, которую так просто не узреть, но стена дождя, что разделяет их, скрывает за серой вуалью все ее потуги.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..

– Сколько выпало на твою долю? Как долго ты живешь с этой болью? Почему ты не решился пойти к специалисту? Ты сильный, но эта ноша слишком тяжелая даже для тебя, родной.

Между жалостью и состраданием есть граница. Она тонкая, почти неосязаемая, но она есть. Жалость – констатация слабости, уязвимости и бессилия, в то время как сострадание – эмпатия, умение сопереживать другим. Агата всегда была эмпатом. Она тонко чувствует настроение других людей и всеми силами старается как-то нивелировать острые моменты, приободрить, но основная ее проблема – это подобрать правильные слова, вселить надежду и уверенность в людей, не сыпать соль на рану.

Незнакомцам всегда проще помогать, но когда дело касается близких людей, ей становится невыносимо тяжело – настолько, что она чувствует боль кожей и не знает как подступиться.

вот тебе чувства – в них и причина любого искусства

мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз я вижу надежду

Агата скользит тонкими пальцами по щетинистой щеке Нильсена, мягко касается губами кончика его носа и тихо вздыхает. Харрис видит, что он сломлен, подавлен, разбит. Она видит, что ему нужна рука помощи, а в груди девушки медленно прорастает сомнение — сможет ли она не столько удержать его над пропастью [он уже падает], сколько переловить и вытащить обратно?

Собственными руками Александр вывернул свою душу наизнанку, оголил нервы и словно назло не хочет прорабатывать незаживающие раны. Столько раз отмахиваясь от собственных переживаний, он только усугубил свое состояние – англичанка отчетливо это видит, а осознание масштабов боли, гложущей его, режет без ножа. Как она не замечала, что ему нужны помощь, поддержка и спокойствие?

Она внимательно слушает Александра, нервно кусает губы и морщит лоб, не понимая, как с таким багажом страданий он не потерял себя. Агата вспоминает едкие шутки шведа, хитрый прищур глаз, безоговорочное доверие – он делал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее и подставить свое плечо, порой забывая о собственных потребностях и нуждах. Как человеческая природа может быть такой многогранной?

Его грудная клетка – одна большая зияющая рана, но он не подает виду настолько, что у нее не возникало сомнений, что внутри теплится не тяга к жизни, а океан боли и страдания.

Вопреки собственной заносчивости ей хочется стать человеком, который сможет избавить его от переживаний и чувства вины – в ее случае, это возможно лаской, пониманием, нежностью и правильно подобранными словам, но как нащупать те самые слова, которые заставят его посмотреть на ситуацию под иным углом? Она ходит по тонкому льду – любое неправильно сказанное слово может задеть его настолько, что он закроется, едва раскрывшись. Агата не хочет отталкивать его, выставлять стену непонимания, ставить под сомнение его чувства. Он слишком сильно для нее дорог – она это поняла еще в Бишоп-Мэнсон, и именно это осознание заставляет ее тщательно подбирать слова, выдерживая долгие паузы. Она сделает все, чтобы он убедился: его чувства имеют значение, а она готова стать ему опорой и поддержкой при любом раскладе.

— Отрицание, злость, торг, отчаяние, принятие — ты же знаешь о стадиях принятия горя? — медленно начинает Агата, вспоминая основы психологии, — ты не виноват в том, что действовал из лучших побуждений, и я уверена, что твоя мама считает также. Ты сам сказал, что был непослушным ребенком — предположу, что и твоя мама это тоже знала. Злость может быть связана лишь с тем, что ты ослушался, но никак не с тем, что произошел несчастный случай. – Агата медленно выдыхает, сжимая его плечи. — Если вы не говорили об этом, то ты будешь себя обвинять до конца своей жизни. Обвинять в смерти отца, в отношении матери к тебе. Александр, все проблемы и разногласия должны решаться словами через рот. Я вижу, что у тебя это наболело – и это «наболело» тянет тебя вниз, ухудшая качество жизни. Ты чувствовал себя счастливым за последнее время? Действительно счастливым без привкуса горечи, легкой тоски, уныния? Период инфантилизма далеко позади. Поговори с ней, она же не Медуза Горгона.

Психолог из Агаты, мягко говоря, не очень. Несмотря на попытки сгладить несколько жесткие слова мягкостью, она дает ему полный карт-бланш на дерзость и слова о том, что она его не понимает. Мысленно Харрис уже посыпает голову пеплом, смахивая набегающие слезы, нервно кусает губы и смотрит на него глазами зашуганного котенка. Сцепляя пальцы за шеей шведа, она поджимает губы и медленно поднимает взгляд, заглядывая в глаза мужчины.

— Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно. Я вижу, что ты себя винишь в непослушании – ты сказал об этом не один раз за диалог, но это часть тебя и твоего характера, твоей истории. Обвиняя себя, ты не исправишь допущенных ошибок прошлого и не вернешь отца, но так постарайся сейчас хотя бы немного наладить отношения с мамой. Не усугубляй ситуацию, не занимайся самоуничтожением.

Когда родители ушли из жизни, Харрис не понимала: что произошло и как возможно, что ее близкие люди оставили ее одну так рано? Она винила себя в том, что не оказалась рядом с ними в момент трагедии, не смогла исправить ситуацию, не смогла спасти их [даже несмотря на то, что тогда Агата была крохой], но случившегося не исправить. Аннет оказалась рядом вовремя: она приложила максимум усилий, чтобы объяснить Агате, что не нужно искать виноватых там, где их нет. Не нужно брать на себя груз ответственности и вины, не нужно считать себя человеком, которому подвластно все.

Агата наклоняет голову вбок, скользит взглядом по рукам Нильсена. — Если бы что? – тихо произносит она, вновь заглядывая в глаза избранника. — Время не терпит сослагательного наклонения, милый. – Ей страшно произнести эти слова вслух, поэтому она терпеливо ждет его ответа, съежившись в его руках. Мысль, что она ходит по тонкому льду, усиливается. От волнения сбивается дыхание и потеют ладони. Агата боится, что он вновь наденет маску иронии и сарказма – самую страшную для нее. Шутки Нильсена задевают за живое, но она стойко держалась и будет держаться дальше. Будет пытаться достучаться до него, лишь бы показать, что она не враг ему.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Дивия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Дивия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Дивия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Дивия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Дивия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Дивия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Дивия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Дивия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Дивия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Дом Даэна, пристанище для тех, кто жаждал знаний, был открыт с раннего утра и до позднего вечера. Место, где полки с книгами уходили ввысь, а рабочие столы завалены конспектами. Место, где ты можешь найти не только ответы на поставленные преподавателями вопросы, но и узнать занимательные истории и местные легенды.
Правда Лайле сейчас было не до легенд и рассказов. Безусловно, где-то на задворках сознания все еще обитала мысль узнать побольше о фее мудрости, которая, по заверениям тех, кто верил в ее существование, способна дать ответ на любой вопрос, невзирая на сложность оного, но фея могла и подождать, а вот курсовая работа на тему «Исследование взаимосвязи созвездий и человеческой судьбы в небесной механике» точно нет.

Она успела собрать немало теоретических данных и даже провела сравнительно-практический анализ. Оставалось собрать все это воедино, органично сопоставить одно с другим и переписать, как чистовик для сдачи. Именно за этим Лайла и пришла в Дом Даэны.
Свинцовой тяжестью налитые веки так и норовили сомкнуться, а голова то и дело склонялась к подбородку, заставляя девушку то и дело вздрагивать.
— Нельзя спаааать, мне нельзя спать, только не сейчааас, — слова перемешанные со стонами срывались с губ. Резко выпрямившись и нахмурив брови, отчего ее лицо приобрело странное выражение, Лайла мягко похлопала себя ладонями по щекам и вновь опустила взгляд на конспект. Перо заскользило по бумаге, выводя слово за словом. Но постепенно скорость написания стала снижаться, а на листке появились первые ошибки, незамеченные Лайлой в полудреме.
— Всего на секунду, на краткое мгновение. Я сейчас все допишу, допи...шу...
Уложив голову на согнутый локоть, она моментально провалилась в сон.

Сколько прошло времени с момента, когда бороться с тяжестью в собственной голове стало невозможно, Лайла не знала, но из сна ее выдернули чьи-то голоса. Огромным усилием подняв чугунную голову, она еще пару секунд просто раскачивалась на стуле из стороны в сторону. Глаза медленно открылись как раз в тот момент, когда на стол перед ней скользнули какие-то листки. Приглядевшись, Лайла разобрала собственный почерк и поняла, что это ее наработки по теме курсовой.
— Пф, больно надо. Мы всего-то хотели ее взбодрить, а то так всю жизнь можно проспать, — раздался голос позади. Обернувшись на стуле, Лайла заметила две спешно удаляющиеся фигуры, одетые в форму даршана Ртавахист.
— А? Что-то произошло?
Взгляд, скользнувший поначалу к записям, невольно переместился на юношу в широкополой шляпе, что сидел неподалеку, а затем вновь вернулся к наработкам. Хаос, что до этого царил на занятом Лайлой столе, казалось стал еще больше и причиной тому было явно чужое вмешательство. Всегда внимательная и усердная студентка даршана точно знала что и куда положила, какой листок за каким лежал и что недельные записи о положении звезд явно было по ее правую руку, почти у самых чертежных инструментов.
Не требовалось обладать особым умом, чтобы сложить дважды два.

— Почему? — вдруг сорвалось с губ, а взгляд вновь обратился в сторону, куда ушли незнакомые ей девицы. Лайла смотрела вдаль так, будто надеялась, что те вот-вот поспешат вернуться, да извинятся за свое недостойное поведение. Но осознание, что ожидать подобного можно дольше, чем созвездия сменят друг друга, пришло довольно быстро. Вместе с еще одной мыслью — она не лишилась своих записей лишь по чужой милости.

Охнув, Лайла тут же вскочила с места. Стул, не выдержав столь грубого с собой обращения, покачнулся на задних ножках и с грохотом упал. Эхо непозволительного для Дома Даэна шума разлетелось по всему помещению.
— Ой, простите, я не хотела, — пролепетала Лайла, тут же кинувшись поднимать мебель. Когда же та оказалась на всех своих четырех ногах, неаккуратным взмахом руки она задела конспекты, что девушка так скрупулезно раскладывала на столе, и те, недолго думая, разлетелись по сторонам, вызвав еще один тяжелый вздох, сорвавшийся с юных губ.
— Простиииииитееее.
Лайла не видела, как в ее сторону одни бросали недоуменные взгляды, другие же качали головой, сетуя на чужую неуклюжесть. Впрочем, смешки двух парней, что стояли поодаль и наблюдали за ее потугами собрать разбросанные материалы в единую стопку, Лайла все же заметила. Сердце испуганной птицей быстрее забилось о прутья грудной клетки, а стыд розовой вуалью укрыл бледные щеки, сделав мешки под глазами еще более заметными.

— Еще раз простите, — наконец произнесла девушка, поднимаясь с пола. Прижав листки к груди, словно пряча от чужого взора глупое сердце, Лайла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла словно вымученной. — Если бы не вы, я бы потеряла много времени, разыскивая свои записи. Как я могу отблагодарить вас?
Глаза, полные надежды на то, что не останется в долгу за чужую заботу, глядели в лицо юноши. И хотя Лайла все еще чувствовала усталость, ведь за пять минут сна энергии не прибавится, все же стояла ровно, словно на лекции перед именитым преподавателем, а не простым парнем, что оказался в нужное время в нужном месте, дабы невольно спасти ее от позора.

Весь в работе гений погруженный в свои мысли не слышал и не замечал никого и ни что вокруг.
Это ведь гений, а с гениями так и происходит. Погружаются свои мысли и как говорится "уходят в себя далеко и надолго" или " ушел в себя вернусь не скоро". Так и происходит, занялся делом и никто и ничто тебя не волнует. Сосредоточен на своем, весь погружен в процесс своего творения.
Лишь стук дождя иногда заставлял отвлечься, но и то для того чтобы так сказать поймать ритм и под его умиротворяющий стук поймать вдохновение и творить, творить, творить и творить.
Что тут скажешь - гении они такие.
Изобретение всего нового было так сказать неотъемлемой частью Тони. Он мог часами заниматься изобретением, общаясь с Искусственным Интеллектом, причем созданным им же самим, как с равным себе. Он словно был для него живой, словно член семьи, с которым можно поделиться самым сокровенным.
- Джарвис, посмотри, пожалуйста чем занят ребенок? - спросил Тони у ИИ.
- Сэр, ваша дочь рисует у себя в комнате, лежа на полу картинку фломастерами. Вокруг нее разложены книжки. Видимо пыталась читать и решила порисовать. - ответил Джарвис.
- Спасибо. - произнес Тони.
Тремя минутами позже:
- Джарвис включи винил.
ИИ включил музыку
Едва включилась музыка и дело пошло быстрее, детали которые до этого никак не желавшие собираться, начали собираться ловким движением отвертки  и паяльного аппарата.
Слушая музыку и собирая очередной чудо-костюм Тони не услышал, что включился внутренняя связь "интерком"
Лишь слова, Джарвиса причем очень громкие слова заставили мистера Старка немного отвлечься от работы:
- Мистер Старк, вас спрашивает Пеппер, - ИИ чуток прервался и включил запись ее звонка пару секунд назад,  — Тони. Ты меня слышишь?
Тони, включил интерком и спросил:
- Да, дорогая? Ты что-то хотела?
Пеппер ответила:
- Тони, чем занят?
- Изобретаю! - произнес в ответ  Тони.
- Ясно. Как там наша дочь? Что она делает ? Где Морган?- спросила в ответ Пеппер .
- Морган, в своей комнате, что-то рисует. - ответил мистер Старк.

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.

Сладко-терпкий запах человеческого отчаяния вызывает в нем желание вмешаться. Сукуне нравится этот нежный, едва уловимый, и такой притягательный аромат. Он буквально будит демона от приятной неги полусна, в которой где-то фоном его сосуд находится на грани смерти. Сукуне почти все равно, помрет ли мальчишка, ведь в последний момент он успеет перехватить ситуацию и поставить ее так, чтобы остаться в выигрыше, но этот запах буквально вырывает его в сознание, учитывая что основной "персонаж" находится вне досягаемости. Пахнет смертью и смирением. Сукуна удивлен, потому что знает, от кого исходит этот едкий шлейф сладкого разложения. В любой другой момент он был бы рад почувствовать все это, даже если не сам стал тому причиной. Но рядом с сосудом последние несколько часов находился только один человек, и чувствовать его слабость рядом разочаровывающе. И слегка противно.

Даже зная, что смог бы помочь в такой ужасной ситуации, некоторое время он ждет, чтобы узнать, чем все закончится. Выдерживает этот раздражающий запах, дожидается критической точки — проклятие буквально в десяти сантиметрах от щенка, который нависает над сосудом с отчаянием заботливой матери, которая вот-вот потеряет самое важное, что есть у нее в жизни. Ску-у-учно.

Когда Сукуна готовится поменяться с сосудом местами, ему приходится приложить усилия, чтобы сдержать мгновенную регенерацию: голова сосуда отчаянно расскалывается, взгляд плывет, а кости явно переломаны минимум в десяти местах. Существо постаралось на славу, парень и правда на волосок от смерти. Даже не удивительно, что дитя клана Зенин так переживает. В прочем, Королю демонов все эти отвратительные травмы не сильно мешают. В отличие от щенка, его такие мелочи не волнуют. А этот снова и снова лезет на рожон, будучи таким слабаком. В чем смысл этого самопожертвования? А каковы его границы? Сукуна берет контроль. Он знает, одно его движение, едва заметное шевеление пальцами превратит охотника, жадного до добычи, в испуганное создание.

Запах отчаяния становится все ярче с каждой долей секунды, вызывая у короля проклятий неоднозначную смесь тошноты, эйфории и сладкой дрожи предвкушения. Парень с тенями настолько боится проклятия, что уже почти касается его оголенной кожи, или до него наконец дошло, что бояться настала пора того, кого он так яростно защищает? А может, парнишка боится неминуемой смерти? Не настолько он все-таки предан делу магов? Что ж, это мы скоро узнаем.

Взяв контроль над сосудом, он дает небольшому количеству силы свободно течь по комнате — достаточно, чтобы проклятие за спиной мальчишки прекратило всякое движение и сменило тон на октаву. Оно пятится назад, едва почуяв мощную ауру, но не сбегает. Сукуна абсолютно точно не хочет, чтобы оно заныкалось в дальний угол из-за паники, а потому идеально контролирует уровень ужаса у беспомощной желеобразной твари. Все-таки проклятие довольно слабое, кто знает, что произойдет, если запугать его чуточку сильнее.  Однако, несмотря на страх, оно еще надеется вернуться к трапезе. Мерзкий, жалобный писк матери-ребенка продолжает раздаваться внутри тяжелых стен подвала, отталкиваясь от них раздражающим эхом. На щеку приземляется густая и липкая капля крови. Рядом с ней образовывается язык, который слизывает угощение с явным удовольствием и тут же пропадает. Вкус приятный, и Сукуна берет себе несколько секунд, чтобы сполна им насладиться, и только после этого лениво открывает глаза. Глаза у пацана закрыты, будто он и правда приготовился умереть здесь, спасая лучшего друга. Того самого друга, что при иных обстоятельствах смог бы разрушить пару городов, просто прогуливаясь рядом.

— Развлекаешься? — губы растягиваются в тонкой усмешке. — Не торопись, он все равно уже не жилец. Я понимаю, тебе нужно время подумать.

Время тянется, и Сукуна дает ему длиться, позволяя магу осознать, в какой ситуации он оказался. Проклятие громко визжит и пытается сдвинуться с места, что заставляет Сукуну поморщиться. Он чуть приподнимается в локтях и кидает взгляд за спину мага на то, что должно хотя бы чуть-чуть напоминать человеческое существо. Ему явно не по себе, оно словно наткнулось на невидимую стену и совершенно не понимает, что происходит. Абсолютная пустота во взгляде в очередной раз убеждает короля проклятий в том, что на него нет смысла тратить силы. И как эти двое умудрились ему проиграть? Он переводит взгляд на юнца. Сукуна правда неприятно удивлен этим, ведь его будущий сосуд выглядит совершенно беспомощным. Неужели он ошибся, когда обратил внимание на угрюмого мальчишку? Этого не может быть. Он никогда не ошибается. Ошибаться, проигрывать, бояться — удел слабых. И все же Сукуна видит, что обоим — и сосуду, и тому, кто скоро его заменит, — нужна помощь. И конечно же у Сукуны и в мыслях нет помогать им просто так.

— Знаешь, — его прерывает очередное завывание на высокой ноте, но Сукуна даже не удостаивает существо еще одним взглядом, лишь выпускает чуть больше силы, и звук резко замолкает, — ты меня разочаровываешь. Такой потенциал... — он облизывает губы. Хрипло смеется, словно собирается сказать что-то невероятно уморительное. — И такая бесславная смерть.

Он отпускает поводок. Проклятие срывается с места, почувствовав свободу. Маленькие пухлые ручки, которые якобы должны напоминать кому-то о чуде родительства (мерзость) стискивают шею мальчишки в крепких убийственных объятиях, и Сукуна позволяет этому происходить некоторое время, а потом вскидывает руку. Это первый жест, который он действительно делает в направлении проклятия. Его волной сносит в сторону стены. Сукуна ставит легкий барьер. Несколько сильных ударов его сломают, и он хочет, чтобы мальчишка это видел. Но проклятие, нависающее над ними, не располагает к непринужденной беседе. Впрочем, запертое в углу тоже.

Сукуна склоняет голову, наблюдая за реакцией невольного подопытного, и снова посмеивается.

Он помнил её феерию искристым фонтаном, что брызгал светом даже в те дни, когда над Фонтейном сгущались облака. Её непоколебимое упорство в том, чтобы удержать величайшую из сцен — мир, сошедшийся в схватке со злым роком — и не допустить, чтобы финал этой грандиозной истории был написан кровью её народа. 

Если бы только он узнал обо всём раньше: об участи ей уготованной, о её одинокой, отчаянной борьбе, о болезненной пытке за кулисами, где вместе с подступающим безумием её подстерегал призрак грядущей катастрофы, он бы не смел досадовать на её вычурный, гротескный фасад. Сама мысль о глухой ловушке, в которой она оказалась, потрясала и ужасала его одновременно. Неужели за этим фальшивым блеском не нашлось ни одного дня, когда эта позолоченная маска не въедалась бы в её кожу намертво, позволяя ей сделать хотя бы один глоток чистой, неотравленной страхом жизни? Непостижимо. В тот момент, когда бенефис в честь Владычицы Вод достиг апофеоза и подошёл к заслуженному концу, распятая безжалостным судом толпы Фурина наконец-то познала настоящую свободу — и она же заставила храбрую океаниду надломиться под тяжестью пережитого. Из этих осколков, из горьких слёз и невероятной усталости ей предстояло собрать себя заново, чтобы явить миру свою истинную суть. 

Теперь Нёвиллет не был уверен, что так хорошо знал её. Но была и другая сторона медали —
он всей душой хотел узнать её.

Отныне забота о Фонтейне и его жителях легла целиком и полностью на его плечи. В его распоряжение вернулось утраченное могущество Владыки Гидро, и вместе с ним — безгранично горькое осознание той цены, которую за это могущество пришлось заплатить. Увы, ни одна капля абсолютной власти над стихией не могла повернуть время вспять. Перед лицом минувших пятисот лет верховный судья по-прежнему был бессилен, однако посреди этого скорбного, древнего океана в нём крепло иное, глубоко человеческое стремление проложить дорогу к светлому будущему региона, с которым его связывало слишком многое, чтобы теперь отступить. Пускай это служение всё ещё не помогало развеять тайну причины его рождения среди людей, оно определённо даровало смысл сегодняшнему дню. Впереди были новые трудности и новые вызовы, но среди них он мог найти время и для триумфа жизни, о котором ему вдохновлённо поведала Фокалорс, — земных радостей простой человеческой жизни, ради которых её предшественница однажды совершила преступление против Небес.

Одним из таких триумфов, без сомнения, стала «Маленькая океанида». Трогательная история, развернувшаяся на сцене Оперного театра под чутким руководством Фурины, где она сама не просто блистала в главной роли, но и вдохновила всю труппу творить чудеса из чистой любви к искусству.

Chacun de ces instants est une vaguelette qui déferle contre les récifs des esprits et y laisse l'empreinte de l'éternité.

Маленькая волна превратилась в цунами восторга, захлестнувшее его сердце. Эта эмоция сконцентрировалась в сияющей капле чистейшей лазури — Глазе Бога, который Невиллет со всем почтением и скрытой нежностью преподнес Фурине. Обрамлённый серебряным знамением драконьего великодушия, он должен был стать тем, что поможет её уберечь. Это было меньшим из того, что Владыка Всех Вод мог сотворить ради неё, искренне желая стать свидетелем счастливого продолжения её истории. С тех пор как премьера «Маленькой океаниды» определила вектор творческого возрождения Фурины,  ознаменовав её возвращение как свободной актрисы, Нёвиллет старался присутствовать на каждом её выступлении. Если же государственные дела или судейский долг препятствовали его появлению в зале театра, в её гримёрной неизменно появлялся роскошный букет. Охапки небесно-голубых гортензий, напоминающие пышную морскую пену, изящная лавандовая сирень и дивные веточки дельфиниумов, похожие на застывшие капли чистейшей воды, все они красноречиво выражали его глубокое и искреннее восхищение.

Но вот одним ясным днём среди строгих отчётов и официальных прошений на рабочем столе верховного судьи оказался вовсе не привычный конверт с приглашением на новый спектакль. Это было личное, написанное её собственной рукой послание, в котором Фурина без привычного театрального пафоса просила его о встрече наедине. Без малейших колебаний он отправляет ей лаконичный ответ, в котором сообщает, что будет ждать её в обеденный час у отеля «Дебор», но в душе испытывает беспокойство, поскольку прежде девушка с лёгкостью распахивала двери Дворца Мермония, если ей требовалась аудиенция. Разумеется, обретение долгожданной свободы лишило её прежнего божественного статуса, но они всё ещё были достаточно близки, чтобы искать встречи без лишних условностей и протоколов. Держать в руках такое скромное прошение от неё казалось непривычным, пугающе непривычным.

Всё ли у неё складывалось хорошо? Не случились ли какие-то непредвиденные трудности, о которых она, по своему обыкновению, предпочла умолчать? Или же она наконец хотела поговорить с ним о своём новообретённом Глазе Бога? Он перекручивал в голове самые разные сценарии, пытаясь отыскать рациональное зерно в этой внезапной таинственности. Однако, рассудив, что правда непременно откроется ему при встрече, верховный судья оставил бесплодные догадки и прибыл к отелю «Дебор» ровно в назначенный час — ни минутой раньше, ни минутой позже.
У парадного входа его уже ждала Фурина, и он намеренно замедлил шаг, украв несколько драгоценных мгновений лишь для того, чтобы обвести её взглядом. Она выглядела здоровой, но удручённой. Возможно, ему следовало пригласить её на трапезу прежде, чем поинтересоваться причиной встречи. Так, она смогла бы немного расслабиться и разговор получился бы более доверительным.

Но вот она обратилась к нему первой.

— Госпожа Фурина, доброго дня. Нет, сегодня моё расписание не занимает ничего, кроме бумажной работы, но с ней я полностью покончил к этому часу. Так что мы можем не спешить. Позволите пригласить Вас разделить со мной обед? Мы можем обсудить ситуацию за трапезой. Я попрошу администратора ресторана выделить нам уединённое место в зале, где нас никто не потревожит.

С этими словами он мягким жестом пригласил её войти и проследовал внутрь. Их появление, как и следовало ожидать, вызвало среди присутствующих лёгкий переполох и благоговейную суету, однако верховный судья намеренно проигнорировал чужие взгляды, сосредоточив всё внимание на своей спутнице. Перебросившись парой слов с персоналом отеля, он отправился за метрдотелем вглубь зала к подходящему столику. Им быстро принесли меню, прохладительные напитки и изысканный амюс-буш в качестве комплимента от шеф-повара. Высокая стена, искусно украшенная вьющимися живыми растениями, и мягкий свет хрустального канделябра надёжно отгородили их от суеты ресторанного зала, создавая иллюзию абсолютной приватности. Убедившись, что девушке комфортно, Нёвиллет вернулся к разговору, начатому ранее.
— Итак, я попрошу Вас изложить суть проблемы, с которой Вы столкнулись. Уверяю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Вам её разрешить. Если для этого потребуется задействовать ресурсы Дворца Мермония или... мои личные возможности, Вы можете на них рассчитывать.

Летящий кулак вынуждает начать движение на пресечение.
— Не смей! – Третья ката: Палящая вселенная – взметнувшееся алое лезвие рисует огненную сансару, устремляясь напрямую в выставленную руку сверху вниз и острое чувство дежавю горчит на языке и щиплет в глазах. Не дать, не позволить этой демонической разрушительной силе сравнять храмовый комплекс с землей и сделать из поселения братский склеп погребенных заживо женщин, детей и стариков.

Клинок оборачивает почти полный круг, уже ложась огненным хлыстом в открытую ладонь, как Кёджуро сдвигает собственные пятки, инерцией дыхания в обратном вращении, поднимающимся от стоп до сомкнутых на рукояти ладоней, меняет траекторию движения ничирин на ничтожные миллиметры, отсекая пальцы третьей высшей луны по вторую фалангу и рассеивающееся пламенное кольцо опаляет щеку и грудь демона, жаровым выдохом, словно в ответ на его недавний близкий выпад, заставляя рвать дистанцию между ними еще в один шаг. Еще в один вздох, разгоняющий искры бушующий стихии прямо по венам, сдерживаемая хашира аура рвется наружу разъяренным тигром, алым контуром растекаясь подле стоп словно лава. «Рано».

Кёджуро не мог отринуть все только ради встречи с Высшей Луной, не мог игнорировать прямой наказ Почтенного Главы, как бы не хотелось уже заполнить фантомную пробоину в груди ответами на еще не сформированные вопросы, как бы не хотелось сложить разбросанные паззлы своих мыслей в единую и четкую картинку. Ночь у поезда размыла не только его взор, но вновь посягнула на привычные границы красных линий допустимого и значимого. Ренгоку Кёджуро – потомственный хашира, что не страшился ни смерти, ни жизни, которую сам для себя избрал, ни демонов Кибуцуджи, ни демонов в человеческом обличии, ни собственных, коих уже давно усмирило внутреннее пламя, не страшился боли или тяжести земного бытия. Но то единственное, что видел истребитель, прибывая в родовое поместье Ренгоку, то единственное, что уничтожало даже самых сильных изнутри хуже любого яда и пожирало страшнее любого демона – надломленность. Зияющая рана, что не стягивалась даже со временем, обращая стойкость в груз, придавливающий к земле, лишающий смысла и огня.
Когда мечник пришел в себя в то утро, спустя недели после сражения, не в силах вдохнуть без свиста, он ощутил ее – дышащую в затылок надломленность, что была в сто крат ужасней смерти, что была прообразом этой смерти, ликом, мерилом и эталоном. Смерть не имеет отношения к телу, только к духу. И Ренгоку не собирался сдаваться той же тьме, что поглотила его отца без единого демона извне, оставив едва узнаваемую оболочку.

И прямая как его клинок ничирин логика подсказывала — кто сломал — тот и чинит. Вместе с ребрами на стыке их ярости треснуло что-то еще, покалывая под грудиной раскалённой иглой, что-то, чему Кёджуро просто не находил название, но чувствовал всем нутром, что-то, что с тройной силой гнало его, побуждая оттачивать ката и свою подготовку до каждого отмеренного вздоха и каждый этот вздох он посвящал своему выбору, своему долгу и своей миссии – уничтожить Третью Высшую Луну. Один на один, не подвергая опасности ни молодых мечников, не знававших демоническую гниль хашира. Аказа – это нечто личное, заноза под ногтем, нарывающая до крови, смешанной с гноем, это морозный ожог, что лишает конечность кровотока, но оставляет шлейф неутихающей боли. Это мысль, которую Кёджуро не зовет, но она все равно приходит…

Леви не сопротивляется, пока Эрвин ставит его на ноги, держит и дергает вверх, словно тряпичную куклу. Никакого сожаления по поводу содеянного не испытывает. Таким, как этот придурок, не место не то что в Разведкорпусе — в подобных структурах вообще. Куда бы больше было пользы, научись этот богатенький отпрыск играть на трубе и доставлял бы удовольствие гостям своего папаши хуевой музыкой. Чтобы тот мог с гордостью подкручивать усы, которых у него нет, и говорить своим таким же зажравшимся приятелям: «Вот, мол, посмотрите, какой у меня талантливый сын!»

Больше пользы для такого отца, для общества. Все равно в военной полиции или гарнизоне сопьется на хер, а если окажется за стеной — что же, таких титаны жрут первыми. Так сказать, привкус шелкового мешка буквально с дерьмом. Приятного им, блять, аппетита!

Леви смотрит безучастным взглядом на все происходящее вокруг него. Эрвин его отпускает, но он не шевелится и даже почти не реагирует, когда Смит кладет руку на его плечо. Низкий голос капитана звучит будто бы сквозь ватное одеяло. Переполох на плацу он приводит в порядок моментально. Этот человек как будто бы создан командовать и держать все под контролем, даже без применения силы — моральной ли, физической, неважно. Одно его слово — все тут же кидаются выполнять распоряжение. Без лишних вопросов, разговоров, взглядов.

Сам Леви строил свою банду фактически с нуля. Каждый раз напоминал себе — выживает сильнейший. Это вбил в его голову Кенни, это доказывали каждый день на засранных улицах, где вместо неба — чернота камня над головой. Леви не отличался особой силой до определенного момента, но зато достаточно ловок и умен. Он никогда ни с кем не церемонился, и это помогло завоевать авторитет, построить свою репутацию. Эрвину и доказывать ничего не нужно. От него буквально веет аурой власти и безупречным умением взять любую ситуацию в руки и разрулить ее так, как нужно именно ему. Или обществу этому блядскому, зависит от обстоятельств. Он умеет видеть все на десять шагов вперед, выуживать секреты и играет ими куда ловчее, чем карточный шулер. Все это действует даже на Леви, непонятно и необъяснимо и порой ужасно раздражающе.

Вот и сейчас кадеты послушно прутся за Йонасом на конюшни, пока того тупого неудачника уводят с плаца, чтобы осмотреть его раны. Эрвин тянет Леви к столам неподалеку, не встретив никакого сопротивления. Леви молчит все это время, избегает на него смотреть. Демонстративно игнорирует моральное давление сверху. Замечает ли это сам Эрвин? Не ответит ведь небось, если спросить. Леви спрашивать не станет — какая, нахрен, разница?

Замечает кивок Эрвина краем глаза и садится на скамью, к столу боком. Хочет сложить руки на груди, закрыться чисто интуитивно, но Эрвин не позволяет этого сделать — тут же хватает за одну из них, начинает обрабатывать костяшки.
— Не нужно, — мрачно комментирует Леви в вялой попытке вырвать ладонь из чужой крепкой хватки. Ничего, естественно, не получается. Эрвин держит слишком крепко, и приходится только поджать губы и позволить капитану «поиграть в доктора», раз уж ему так хочется.

Короткий вопрос разрезает воздух также резко, как лезвие — загривок титана. Леви поднимает на Эрвина мрачный взгляд и молчит секунды две. На тыльной стороне ладони легкое пощипывание от лекарства. Не больно, только неприятно, но контрастом выступают теплые пальцы Смита, которые время от времени касаются его кожи.

— Я уже сказал. Он сам виноват, — раздраженным тоном отвечает Леви, не желая и дальше развивать эту тему. От одного воспоминания в груди противно тянет и снова нарастает злость. Этот надменный взгляд, попытка оскорбить его, то, что этот кадет сказал про Эрвина… Да к черту все, будь у него возможность, Леви с удовольствием бы избил его еще раз! Не на всех действует целительная сила пиздюлей, а от кормушки этого юнца едва ли кто-нибудь отлучит.

Зря он надеялся, что получится отделаться подобным ответом. Не стоит забывать, что с Эрвином никогда не бывает просто. Тот смотрит на Леви внимательно, требовательно, выжидающе. Его чертовы синие глаза слишком похожи на слой озерной воды, что давит сверху, стоит лишь оказаться на глубине и беспомощно взмахивать руками. Плавать Леви не умеет, негде было учиться, да и в воду не лез ни разу. Но слышал чужие рассказы, способен логически мыслить, и у него хватает воображения, чтобы представить себе процесс утопления.

Давление Эрвина серьезно действует на нервы, заставляет вздрогнуть, что тот уж непременно почувствовал, все еще держа его руку в своей ладони. В противовес взгляду, от этих касаний совсем другое ощущение. Поддержка, защита, отсутствие осуждения?..
Леви вздыхает и закатывает глаза.
— С-сука… — цедит сквозь зубы, смотрит на Эрвина уже укоризненно. Всем своим взглядом показывает, что думает о его методах лезть ему в душу. На территорию, куда Леви его не звал, и пытается сохранить границы, но Смит их беспощадно ломает, и за это порой так и хочется ему врезать. Леви хочется так думать, во всяком случае.

— Ладно. Во-первых, я терпеть не могу таких, как он. Таких, как Лобов и его прихвостни. Самоуверенных, считающих, что могут купить себе все, что угодно и кого угодно. У них есть деньги и власть, чтобы решать за всю территорию стен, а такие, как я, ничего с этим сделать не могут, — так хочется отделаться только этим, но Леви уже чувствует, что Эрвину недостаточно. — Он напомнил мне, кто я. Как будто бы я забывал. Плевать я на это хотел, но потом…

Леви сжимает губы и отворачивается. Злится на себя, что не в силах выдержать этот взгляд. Он ведь тоже умеет держать все под контролем. Только вот, твою мать, не с Эрвином Смитом.
— Я сорвался, когда он сказал, что ты совсем поехал головой, когда взял в Разведкорпус такого, как я, — эта правда все-таки вырывается наружу, сотрясает воздух и заставляет гореть щеки. От собственной откровенности ему тошно, нет ничего хуже, чем это мерзкое ощущение уязвимости. У Леви уже рефлекс — прятать все свои мысли и чувства поглубже, и снова напоминает себе — никаких привязанностей. Две последние полгода назад сгинули в пастях титанов, хватит с него.

— Создал я проблемы тебе, да, Эрвин? Тебе, Шадису и репутации Разведкорпуса? — злая ухмылка искажает его лицо, веки прикрывают глаза, превращая их в узкие щелочки. — Ты ведь прекрасно знаешь, кого подобрал на той засранной улице. Или уже забыл? Так что, давай. Расскажи мне снова, как я должен себя вести и что будет лучше сносить подобные словесные помои.

Правильно, Эрвин, расскажи. Попробуй еще раз поверить, что если достать наверх из-под земли отпетого вора, убийцу и негодяя, а потом отмыть, обучить и отправить в экспедицию, он обязательно станет идеальным солдатом, который послушно чтит устав и лижет задницы верхам мира сего!