это чувство печали и одиночества
неужели он проснулся?

    вся мудрость этого мира, вся его сила

перед лицом всеобщего отчаяния

ничего уже не будет как прежде
          вы можете выбирать, как умрёте.

отдельные голоса вязнут в нарастающем шуме, и хао приходится приложить гораздо больше усилий, чем обычно, чтобы отсеять чужие мысли и чаяния. он прислушивается к себе и к миру великого духа вокруг, хочет сделать глубокий вдох,
и ничего не происходит.
или нет. постойте.
тело на алтаре действительно вдыхает полной грудью, рёбра расходятся, проступают под кожей. тело всё ещё подчиняется хао, но больше ему не принадлежит. позабавленный, хао поднимет себя, "встаёт". (не) к нему бегут малышки-пачи, звонкие и восхищённые. такие красивые, такие чистые.
сладкие.
их лёгкие тела не падают - просто растворяются.

в груди опустевшего тела короля шаманов на месте запредельно сильной, но покинувшей его души остаётся пустота - из того сорта, какие без конца тянут к себе всё, что оказывается в непосредственной близости.
лип и рап, как ни крути, совсем не тянут на равноценную замену тысячелетней души. пустота будто бы скалится, оживает, тянется - жаждет большего. тело короля делает несколько мягких шагов к ближайшей живой душе. голдва смотрит в глаза хао и видит что-то, от чего мгновенно теряет остатки рассудка. она бежит, её истерические вопли оглашают святилище короля и десятую ветвь. пустота пожирает её следующей; слишком тяжёлая, всепоглощающая, она оказывается большим, чем старуха может вынести. в святилище больше никого нет, но голдва уже привела его к другим душам, сильным, яростным - те, кто ещё минуту назад сражались за судьбы мира, распалённые схваткой, застыли в шаге от своей несложившейся, несбывшейся мечты.
теперь они падают, один за другим.

хао понятия не имеет, что пока он направляет своё тело к следующим целям и поглощает всех, кто оказывается поблизости, его дух, проникающий в каждую точку планеты, делает то же самое.
на континенте мю катастрофически мало душ, а сам хао - давно уже больше, чем просто тело. условности вроде оболочки его больше не сдерживают, глупости вроде осторожного расхода своих огромных, но всё же не безграничных ресурсов, его больше не тревожат.
тело театральным жестом протягивает руку к мчащим на него великим воинам, резкими - и абсолютно ненужными - пассами холодеющих пальцев развеивает души и отбрасывает опустевшие трупы шаманов.
йо сносит голову марионетке, но это ровным счётом ничего не меняет.
хао больше не нужно тело, чтобы получать желаемое абсолютно везде на этой планете.

он не считает, не различает имена и лица, не проверяет души на вкус - и не замечает, что вкуса их больше не чувствует. его тело падает, он не чувствует боли, отвлекается, ищет новый фокус - и на мгновение теряется, потому что впервые за тысячу лет жизни он сам как будто бы нигде.
повсюду, приходит понимание. он - всюду, в каждой душе и в каждом проявлении природы, он - в великом духе, и он - в гниющей на прибрежных скалах выброшенной рыбёшке.
вместо упоения хао по-прежнему чувствует лишь пустоту.

люди, шаманы, духи - растворяются в нём один за другим, а то и скопом, и от этого насыщения ему
агрессивно никак.
хао озадачен, встревожен даже, что-то внутри точит, и это не голод, на самом-то деле.
хао в этот миг очень не хватает себя.

йо падает на неожиданно каменный пол десятой ветви древа.
хао открывает глаза - наконец-то не куклы, наконец-то свои собственные. находит - или создаёт? - внутри великого духа себя. словно бы просыпается тоже, и он всё ещё понимает так мало в случившемся, но видит перед собой йо, и от этого, как в тот первый их раз - вдруг спокойно.

- никак не угомонишься? - говорит он, как только слышит, что мысли брата снова разгоняются. - всё кончено, йо.
отчего-то ему хочется добавить: всё позади.
глупости какие.
всё только начинается.

Внутри Джун Хо медленно закипает злость. Она наполняет по капле его тело и душу, оседает горько где-то на кончике языка. Как будто бы яд этого места проник ему под кожу, поселился паразитом еще четыре года назад. В тот самый момент, когда детектив Хван задушил рабочего и сбросил его тело в залив, отправляя вместе с ним туда же свое служебное удостоверение, а сам переоделся в его костюм.

Будто бы вирус, прошедший период инкубации, и вот уже наконец-то жахнул по организму, полностью меняя человека. Джун Хо чувствует этот вирус, этот яд и свою злость. Хмуро смотрит на человека, которого когда-то называл своим старшим братом.
Он жаждал этой встречи и одновременно ее боялся. Не Ин Хо, конечно же, боялся.
Боялся этого взгляда, сказанных слов и своего возможного разочарования. Этот страх неизвестности был куда опаснее, тяжелее и невыносимее реальности в данную минуту. Хуже, чем весь спектр чувств, которые Джун Хо испытывает сейчас.

Как будто бы в этом темном коридоре перед запертой дверью они заодно. Будто бы заблудились где-то в лесу неподалеку от дома и теперь в темноте пытаются найти туда путь. В тепло, к свету, ко вкусному какао и пульгоги, приготовленном рукой матери. Домой, в безопасность и привычную обстановку.
Иногда Джун Хо кажется, что такое когда-то уже было.
Иногда он уверен, что подобное приключение ему приснилось в кошмарном сне. Возможно, прямо перед выпускными экзаменами и присягой. Или в армии? Черт его разберет. Было или не было — уже слишком много времени прошло.

Это чувство — всего лишь иллюзия, которую безжалостно режет реальность. Они вовсе не заодно. Его брат — преступник, который отвернулся от закона, от своей семьи и выбрал прислуживать толстосумам, которым не хватает развлечений. Вот как на самом деле обстоят дела.
Эти игры изменили Хван Ин Хо до неузнаваемости, и он перестал быть тем человеком, которого знал Джун Хо. Больше не старший брат, который взял на себя воспитание младшего, уважая при этом свою мачеху. Больше не любящий муж, всеми силами желающий помочь умирающей беременной супруге. Теперь-то он даже не приходит в поминальный зал на кладбище. Не был там ни разу за эти девять лет — цветы от самого Джун Хо, от мамы, но не от него.

Ин Хо даже предпочел не прощаться с ними. Он просто выбросил свою обычную жизнь и выбрал новую. Что же с ним случилось на этих играх? Что превратило старшего брата в подобного равнодушного ко всему ублюдка?
Джун Хо задавал себе подобный вопрос не раз с тех пор, как открыл глаза после комы. Прокручивал каждую секунду их недолгой встречи перед глазами. Анализировал взгляд, тон голоса, жесты и поджатые губы. В этом всем не было ответа, но детектив его отчаянно искал, мешая личные эмоции с профессиональной деформацией.

Ему казалось, что так будет лучше. Он снова найдет этот гребаный остров, а капитан Пак ему поможет. Джун Хо найдет брата и дорвется до всех ответов на вопросы, которые мучают его по ночам. Как всегда, все вышло совсем не так, как представлялось.

Хуже всего, что Ин Хо не умер внутри. Всего лишь изменился до неузнаваемости. Перед ним не его брат, не другой человек внутри вместо него. Перед ним все худшее, что было внутри Ин Хо, оно вылезло и вытеснило лучшее, даже несмотря на крупицы его прежнего.

Может быть, под личностью холодного и жестокого Фронтмена где-то еще спят остатки его старшего брата. Может быть, до него даже возможно достучаться.
Только вот Джун Хо понимает — у него это не получится. Нет сил, нет решимости, нет никакого желания это делать. Фантомное покалывание в области почки пытается напомнить ему про его цель, но детектив Хван лишь беспечно отмахивается. Кажется, он действительно устал и с него хватит.

— Не полагаю, — отзывается столь же холодным и равнодушным тоном, которым с ним разговаривает Фронтмен. Единственный комментарий, который Джун Хо оставляет на его слова про остров. Разумеется, за все эти годы, в которые существуют эти адские игры, кто-то мог пробираться и уже никогда не покидать это место. Такого человека могли застрелить и выбросить в пучину, как Ин Хо поступил с ним. Разве что стреляли более прицельно — прямо в лоб, чтобы уж наверняка. Возможно, его пускали на органы, как тех несчастных, кто не прошел игру.

Он окидывает Фронтмена тяжелым и мрачным взглядом. Почти ничего не выражая больше. Джун Хо прячет злость, разочарование и боль (да когда же ты уймешься уже, скотина?!) в самой глубине себя, позволяя себе оставаться спокойным. Пока что они заодно, им нужно покинуть комплекс до взрыва. Когда они окажутся на берегу, что будет тогда? Ин Хо закончит начатое четыре года назад и прикончит ненужного свидетеля? Джун Хо нейтрализует его, свяжет и отвезет в свой участок или любой ближайший?

У него серьезные проблемы с комиссаром, который не верит «бредням про остров». У его начальника те же самые проблемы из-за него. Пусть его увольнение переоформили в бессрочный отпуск, будет ли возможность восстановить все, что он сам похерил из-за своих поисков брата? Когда-то ему казалось, что это все того стоит.
Теперь же Джун Хо совсем в этом не уверен. К черту, будет смотреть по обстоятельствам. Начиная с этой же секунды.

— А ты себя считаешь невероятно умным? — он усмехается, кривая ухмылка ползет по лицу в сторону левого уха, но застывает где-то на середине щеки уродливой маской.
Больше Джун Хо ничего не говорит, но послушно отходит в сторону подальше от двери, наблюдая. Забавно, если у Фронтмена был способ открыть эту дверь с самого начала, зачем же был этот тест? Видимо, этот человек, что однажды еще его братом прибыл на эти игры, не может перестать в них играть ни единой минуты.

Джун Хо не спорит также и после открытия двери, лишь молча следует за человеком в черном плаще, отстраненно глядя ему в спину. Фронтмен сливается с обстановкой, но тусклый свет оранжевых фонарей очерчивает его фигуру. Когда-то Джун Хо без колебаний шел за братом, целиком и полностью ему доверяя. Даже теперь он не может прекратить за ним идти, но уже потому что альтернативы нет.
Джун Хо, возможно, был готов умереть и допускал такое развитие способностей, но теперь из принципа хочет выжить. Собрать свою разбитую на осколки жизнь. Склеить, как когда-то любимую чашку, и попробовать сделать пригодной для себя. Уже не будет как раньше, но, возможно, все когда-нибудь наладится. Лет, например, через десять.

Развилка приводит их к решетке, и Джун Хо буквально инстинктивно дергается назад, когда у него пытаются забрать винтовку.
— Не собираюсь, разумеется, — он снова позволяет себе посмотреть ему в глаза. Дерзко, с вызовом и так же мрачно, как и до этого. Джун Хо хотел бы добавить «Я же не убийца», но не собирается обманывать ни себя, ни этого человека. Он уже убил четверых людей, принес их в жертву своим идеалам и надеждам, а жертвы оказались не оправданы. Это его проблема, и ему потом с этим жить, но подумает об этом Джун Хо в более спокойной обстановке. И в одиночестве.

Поколебавшись, он вспоминает про свой револьвер, спрятанный во внутреннем кармане куртки, и все-таки прислонил винтовку к стене, прежде чем протиснуться сквозь прутья.

Свежий воздух после катакомб слегка кружит голову. Джун Хо с наслаждением вдыхает его вместе с капельками соленой влаги от залива. Где-то здесь есть пара шлюпок, на которых можно выбраться с острова. Где-то вдалеке слышны голоса — видимо, эвакуируется персонал, либо эти ВИП-гости. Не разобрать, корейская речь или английская. Джун Хо даже не старается это сделать.

— Зачем же ты ее тогда оставил? Чего ты этим хотел добиться? — злость, накрывшая Джун Хо, уже отступает, оставляя только усталую горечь. Как бы он ни старался, скрыть ее не получается. Она вырывается из его нутра и повисает между ними в воздухе, как грозовые облака в небе. — Я искал тебя все пять лет с тех пор, как ты пропал. Цеплялся за малейшую зацепку, за любой призрачный шанс. Я не строил иллюзий, что обязательно найду тебя живым и здоровым, пусть на это и надеялся.

Он замолкает всего на минуту, взвешивая все «за» и «против». Следующую фразу произнести все еще тяжело. Как будто бы, пока это не прозвучало вслух, еще есть шанс изменить реальность и сделать вид, все иначе. Оставить надежду на лучшее.
Хватит уже бегать от этого. Хватит позволять несказанному растягивать эту моральную пытку и отправлять его на дно.
— Я был готов к тому, что могу найти твои останки и подтверждение, что ты действительно мертв. Лучше бы так и было, — в самый последний момент голос предательски дрогнул, наполняясь горечью все сильнее.

Правой рукой Кира обнимала сидящую рядом Алису, левую прижимала к ране. Ребята вжимались в стены по периметру, наблюдая за происходящим. Глот исчез и хотелось верить, что навсегда. Но остался космион, пульсирующей сферой разраставшийся в центре комнаты. Ему требовался носитель, а без него неизвестно, какого масштаба мог произойти коллапс. Пространство уже дрожало и гудело, то там, то тут мелькали фрагменты будущего. Две временные линии сталкивались друг с другом, желая то ли смешаться, то ли заместить друг друга. Нужно было это остановить.
— Космион нестабилен без носителя — выкрикнула Кира, стараясь перебить окружающий шум.
Времени на долгие рассуждения не осталось — надо было действовать уже сейчас. Селезнева собралась с силами, повернулась к дочери, поцеловала в голову и решительно встала. Гравитация космиона отталкивала, но нужно было идти вперед — на кону были не только жизни присутствующих, но, возможно, всей планеты. Идти было тяжело, словно пробираясь через бурю, но медленно расстояние сокращалось. И вот уже бушующий сгусток энергии был совсем близко. Кира вытянула руку и обернулась. Ее маленькая змейка... Да, уже не такая маленькая, конечно, но для матери она всегда будет малышкой. Они только нашли друг друга, но снова приходится идти на крайние меры. Что случится, когда космион окажется у нее, Кира не знала, но поступить иначе не могла. Не было времени на прощания и извинения. Всего один быстрый взгляд назад и решительный рывок вперед. Но вдруг что-то изменилось. Космион, которого она уже почти коснулась, дернулся и, выскользнув буквально из пальцев, поплыл в сторону. Проследив за ним, женщина увидела Колю — он решился помочь и своенравный артефакт выбрал его.
Давление гравитации исчезло и Кира, вынужденная наклоняться вперед, чтобы ему сопротивляться, рухнула на колени, вовремя успев выставить руки и упереться ладонями в пол. Пространство вокруг задрожало, что-то кричала Алиса, а потом все исчезло. Пол под руками был не такой, как в квартире Герасимовых, но чистый, без следов вековой пыли и разрушений. Да и в целом вокруг было светло. Селезнева осмотрелась. Обстановка вокруг изменилась: исчезла прежняя мебель и шторы на окнах, в комнате висели миниатюрные проекторы, вдоль стен стояли интерактивные панели. В окно светило яркое солнце, а за стеклом маячил Вертер.
Когда Кира училась в школе, ее класс водили в музей Ефима Королева. Тогда весь этаж был отдан под нужды музея. Сама экспозиция находилась непосредственно в квартире Королева, а в других размещались служебные помещения — архив, кабинеты сотрудников, интерактивные зоны. Похоже, что квартира Герасимова была превращена в последнюю.
Кажется, это было то будущее, за которое боролась Кира — светлое и не извращенное Глотом. Женщина облегченно выдохнула и села на ноги, все еще упираясь руками в пол, снова потянулась к ране, медленно выпрямляясь. День только начинался, а все случившееся уже измотало ее настолько, что сил почти не осталось. Она обернулась к дочери.
— Ты как, Змейка?
Сложно было представить, что сейчас переживает Алиса — они слишком давно не виделись и Кира понятия не имела, какой выросла ее девочка. Однозначно, она осталась все такой же храброй и готовой прийти на помощь нуждающемуся. А еще она явно успела сблизиться с Герасимовым, который теперь остался в прошлом. Первая любовь или просто увлечение? Странно об этом думать, когда с одной стороны твоя дочь, которую помнишь малышкой-первоклассницей, а теперь внезапно это почти взрослая девушка, а с другой твой же ученик, раздолбай и баламут. Хотя, хороший в целом, юноша, что подтвердил его поступок с космионом. Разве что, сам Коля эту всю кашу и заварил.

Все последующие дни она изнемогала от слёз. Она содрогалась, икала, хныкала до дрожащей челюсти, а грудь выгибалась дугой точно от невидимых побоев. Стоило ей опустошиться и провалиться в сон, как невидимая рука ужаса и неверия доставала её под луч солнечного света, просочившегося сквозь занавесь балдахина, и жгла беспощадно точно обезвоженного хрупкого жука. Ломкость едва наступившего момента спокойствия лишала Сансы дыхания, перепуганную от предчувствия очередного выматывающего приступа рыданий, похожих на то, как бесноватые содрогались от мучительных корчей под речитатив септонской отчитки. Ей хватало короткого вздоха, чтобы ужас скорби вновь безжалостно обрушивался на неё. Горло сводило, нос тёк, она плакала так, что готова была задохнуться, и даже это не приносило облегчения. Здесь, обессиленная горем, она была лишь жалкой тенью, увязшей в затхлости непроветриваемой комнаты, — но на помосте перед Великой септой Бейлора она ревела как дикая зверюга, пойманная в капкан.
Каким-то чудом ей удалось вывернуться из рук сира Ариса Окхарта и маленькой стрелой устремиться к отцу. Кажется, затылком она разбила рыцарю нос — мужчина по какой-то причине поднял забрало — но Санса не могла быть уверена в этом. Бросившись на спину отца в своём последнем бесполезном объятии, она попыталась защитить его, заслонив его шею своей головой. Сансе уже однажды удалось поторговаться за его жизнь, должно же получиться и снова…
Девушку оттащили и бросили об отполированный камень с такой лёгкостью, точно она была тряпичной куклой. В момент, когда Илин Пейн замахнулся на отца Льдом, Сансе подумалось, что она — просто элемент какой-то жестокой буффонады, вот сейчас она моргнёт и все начнут смеяться над ней за излишнюю доверчивость. Если бы попранной гордостью можно было купить отцу жизнь, Санса позорилась бы хоть до конца своих дней, — но торги кончились, и Джоффри уплатил цену, которую счёл достойной только он сам. Валирийская сталь необычайно огромного меча сверкнула на солнце, со свистом рассекла воздух и отрубила лорду Эддарду Старку, деснице короля и Хранителю Севера, голову. Кровь разливалась маслянисто блестящей на солнце густой лужей, и не кончалась, не кончалась, никак не кончалась, а тело отца обмякло и свалилось навзничь, как деревянное туловище марионетки, брошенной кукольником. Тело человека, который всегда виделся Сансе образцом силы и несгибаемости, теперь было лишь куском плоти без души; Санса не сразу поняла, что рокот вопля, от которого закладывало уши, был её собственным.
— Будьте вы прокляты!!! — и крик её сорвался на рёв умирающего животного, в котором утонуло всё человеческое. Воздух в груди кончился, слёзы сломали картинку залитого солнцем холма Висеньи, шевелившегося из-за беснующейся толпы, точно муравейник. Чувства оставили её, лицо онемело, — наверное, это сжалился над ней Неведомый, разорвав ей в клочья сердце.
Когда она пришла в чувства, то обнаружила себя не в своей комнате в Башне десницы. Стены, расписанные смальтовыми ласточками, были ей незнакомы, и не вызывали в Сансе ни капли восторга, как это могло бы случиться прежде. Ей не слишком нравилась её прежняя горница, но расстаться с ней означало лишь то, что всё произошедшее не было одним огромным ночным кошмаром. Отца больше нет, Джоффри её обманул, и никто не был в силах изменить его решения, — ни засуетившийся Паук, ни лорд Бейлиш, чья насмешливая беспристрастность дала трещину, ни даже королева-регентша, с силой дёрнувшая сына за расшитый золотом обшлаг рукава. Собственная беззащитность привела Сансу в отвратительное изумление. Услышав, как дверь в её новые покои отворилась и служанка загремела подносом с едой, Санса испытала приступ тошноты и плотнее завернулась в одеяло, оставив пищу тухнуть на жаре.
Один раз она спустила ноги на пол и подошла к окну, отворив витражные створки. Путь вниз был долог, но не столь бесконечен, каким он был у отца от замковых казематов до эшафота. Жившая с рождения под одной крышей с пленником из числа железнорождённых, Санса не питала иллюзий на свой счёт, — она теперь всего-навсего заложница, сколь ни была она ценна из-за родовитости. То, что прежде виделось важным союзом между Югом и Севером, теперь воспринималось не более, чем захватнические притязания, — Санса пододвинула стул к подоконнику, встала на него, перекинула ногу через карниз, но мужество оставило её, стоило ей посмотреть вниз.
«Луна», — вдруг подумала Санса, — «её здесь нет, но она жива. Она где-то в замке…»
Не понимавшая, что руководило ею больше, трусость перед смертью или чувство долга перед любимицей, Санса слезла с окна, закрыла ставни и в слезах рухнула назад, в пропитавшиеся её горьким выпотом простыни и подушки.
Когда дверь открылась в следующий раз, Санса решила, что это служанки пришли затем, чтобы вновь попытаться её накормить. Это вызвало в ней хилый приступ раздражения, сподвигший её на то, чтобы выпутаться из одеяла и откинуть полог в сторону, дабы прогнать надоедливую челядь, однако, увиденное заставило её окаменеть. Джоффри, её принц, пришёл к ней в духотищу прогретой южным солнцем комнаты, воздух которой пах болезнью и скорбью. Санса поспешила натянуть одеяло до подбородка, пряча своё тело, укрытое лишь полупрозрачной плиссированной тканью и кружевом ночной сорочки. Помимо него в комнате было два королевских гвардейца, сир Меррин Трант и сир Арис Окхарт, — а ещё Пёс, вставший по левую сторону от новоиспечённого государя.
— Сегодня ты выйдешь ко двору. Умойся и оденься, как и подобает моей невесте, — возвестил Джоффри, отчего у Сансы вдруг заложило уши, настолько сильно забилось сердце в груди.
— Зачем? — только и смогла проскрежетать Санса севшим от долгого молчания голосом. Взгляд её сам собой метнулся в сторону Сандора Клигана, — при свете дня его шрамы будто сильнее ощетинились и растрескались, и воспоминания о его предупреждении (однажды ему придётся забыть обо всём, что было между ними сказано в потёмках дворцовых стен) сами собой затопили похолодевшее нутро страхом. Санса стиснула зубы, не давая нижней челюсти характерно затрястись.
— Вставай! — рявкнул Джоффри. — Если ты это не сделаешь сама, мой пёс сделает это за тебя. Вытащи её, — мотнув подбородком в сторону скрючившейся на краю кровати Сансы, приказал он, но не успел Сандор Клиган и ступить ей навстречу, как девушка сама вылезла под солнечный свет. Тот мигом обрисовал её едва скрытую под воздушной тканью наготу, отчего руки сами собой скрестились, цепляясь за плечи. Волосы на затылке сбились в воронье гнездо, глаза распухли, губы растрескались. Только сейчас Санса поняла, что очень хочет пить, но не осмелилась попросить воды, пока Джоффри был здесь.
— Я же сделала всё, что вы от меня хотели… — вдруг пролепетала Санса, подступая к платяному дубовому шкафу, чтобы открыть его и не без лёгкого удивления обнаружить там весь свой гардероб. — Ты обещал помиловать моего отца…
— Это и было помилование, дура, — словно сообщая что-то само собой разумеющееся, отозвался Джоффри с пренебрежением. — Я подарил ему чистую смерть, вместо того чтобы повесить или содрать кожу, как это принято в той выгребной яме, откуда ты родом.
— Я хочу назад в свою выгребную яму, — с неожиданной твёрдостью сообщила Санса, распрямляя плечи и разворачиваясь к Джоффри лицом.
— Ты будешь моей женой и останешься здесь со мной, так настаивает моя мать.
— Я не хочу выходить за тебя замуж! — разразившись злостью и стиснув пальцы в кулаки, крикнула Санса и топнула босой ногой. И потом, тише, как припавшая к земле перед прыжком гадюка: — Ненавижу тебя.
Прежде милое ей лицо в обрамлении золотых волос окаменело, а взгляд Джоффри потемнел, как сочное поле зелени перед грозой. Это больше не был её дорогой принц, видевшийся ей воплощением юношеского совершенства, — теперь ей казалось, что она вообще не узнавала человека, ровной статуей стоявшего перед ней. Если бы Санса знала, чем это для неё обернётся, она бы не повела себя столь опрометчиво, — однако, едва ли бы она призналась самой себе, что пожалела о содеянном, как бы ни была тяжела закованная в железо рука сира Меррина Транта.
— Моя мать утверждает, что мужчина никогда не должен бить свою женщину. Сир Меррин!
Санса взметнула в воздух кулаки, но едва ли это могло её как-то защитить. Заломив ей запястья до скручивающей боли, Меррин Тран наотмашь ударил её в скулу, задев ухо, — перед глазами всё потемнело, комната закружилась, мерзкий писк вызвал пульсирующую точку боли где-то глубоко в голове и девушка упала. Половина лица онемела, поднеся пальцы к ней, Санса обнаружила на них кровь. Шок от самого факта удара соперничал в ней с болью. Когда Джоффри вновь спросил, будет ли она подчиняться, Санса, наконец, кивнула.
— Как вам будет угодно, мой лорд.
— Ваше Величество, — с нажимом поправил её Джоффри и Сансе подумалось, что сейчас он отдаст приказ пнуть её. Она сжалась в комок, упав на тростник и прислонившись горячим лбом к прохладному камню. Сказав, чтобы Санса поторапливалась, новый король вышел, сир Меррин и сир Арис последовали за ним, не задержавшись, но Санса не услышала четвёртой пары ног, — самой тяжёлой из тех, что успела потоптаться здесь.
— Изволите доложить что-нибудь ещё? — просипела она сдавленно и нарочито вежливо, чтобы не выдать, что боль оказалась сильнее, чем она ощущалась с самого начала. Пульсация в скуле и ухе усиливалась, кровавые капли перепачкали тростник и её красивую сорочку цвета слоновой кости..

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

В буйном воображении Момо они уже сидят на пледе посреди цветущих деревьев сакуры, уминают пирог и салфеткой аккуратно промакивают яркие следы ягод. И сцена эта будто бы искрится от нежности и тепла, которые главные герои — наконец-то! — перестали скрывать друг от друга. 

Лужайка вокруг с недавно вылезшей травой усыпана лепестками цветущей вишни, пахнет сочно-сочно, аж голова идет кругом…

— Аясе-сан, ты в порядке? — голос Окаруна будто выводит из транса.

От прикосновения Момо вздрагивает и с визгом таращится на Такакуру, будто бы не ожидала, что он вообще существует в радиусе пары метров. Сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Ч-что?! — вырывается громче, чем планировалось. Она тут же отшатывается на полшага, резко выпрямляет спину, будто ее только что поймали за чем-то постыдным. Щеки вспыхивают так быстро, что впору самой себе ставить диагноз.

«Спокойно. Он просто спросил. Просто спросил».

Момо торопливо моргает, возвращаясь в реальность — школьные ворота, шум одноклассников, никакого мистического купола, никакой энергетической воронки. Все нормально. Это она не в порядке.

— Я в полном порядке! — слишком поспешно заявляет она, поправляя сумку на плече и отводя взгляд в сторону. — Просто задумалась. Ты чего пугаешь так?

Последняя фраза звучит почти обвинительно, будто это он виноват в том, что ее фантазия успела разогнаться до опасных скоростей. Когда он осторожно предлагает перенести прогулку, внутри неприятно кольнуло. Перенести? Завтра?


«Нет. Ни в коем случае».

— Ничего не переносим! — Момо резко качает головой, волосы слегка взлетают. — Я отлично себя чувствую. Правда.

И тут — это слово — свидание.

Оно словно щелкает где-то внутри. Тепло. Гулко. Момо замирает на долю секунды, чувствуя, как жар снова поднимается к ушам.

— Чего-о? — тянет она, пытаясь выиграть время, хотя прекрасно все расслышала. Она видит, что Окарун не смотрит на нее. И от этого становится еще хуже. Почему? Он стесняется? Или… не хочет? Боится ее реакции? Уже жалеет, что вообще это сказал? Мысли вспыхивают одна за другой и буквально разрывают изнутри. 


«Только попробуй сейчас дать заднюю, Такакура!»

Момо прикусывает щеку изнутри, борясь с желанием отшутиться, съехать, сделать вид, что это все глупости. Это было бы проще. Безопаснее. Но весна буквально оголяет чувства, требуя, чтобы все было не как раньше. Она шумно выдыхает, перестает теребить лямку сумки и наконец смотрит на него прямо.

— Ну… — начинает Аясе, и голос неожиданно звучит тише, чем хотелось бы. — Если ты хочешь считать это свиданием…
Пауза тянется мучительно долго. Сердце бьется где-то в ушах.
— …то я не против.

По ее виду заметно — это не шутка и не отговорка. Момо тут же отворачивается, будто сказала что-то непозволительно откровенное, и делает шаг вперед, скрывая смущение привычной бравадой:

— Только не зазнавайся, понял?

И все равно уголки губ предательски тянутся вверх.

— Я не успела дома испечь пирог, поэтому давай зайдем в лавку недалеко от школы. Там вкусная выпечка, а еще можно взять сок или лимонад. — Аясе на секунду задерживается, словно вспоминает что-то важное, и добавляет уже чуть увереннее:
— Плед я взяла. Так что с этим все под контролем.

Сказано так, будто она заранее планировала все до мелочей. И будто совсем-совсем не представляла, как будет раскладывать его на траве под розовыми ветвями.

Погода к вечеру становится мягче и прохладнее. Лужайка в парке действительно усыпана лепестками — они падают лениво, кружась в воздухе, застревают в волосах, цепляются за ткань одежды. Сакура цветет так щедро, будто старается за все серые месяцы разом. Воздух густой от сладковатого аромата, и от него немного кружится голова.

Момо расправляет плед, аккуратно разглаживая складки ладонями. Движения выходят чуть более сосредоточенными, чем нужно, будто от этого зависит весь исход вечера. Она садится, подгибая ноги под себя, и на мгновение просто замирает. Вот оно. Никаких екаев. Никаких энергетических всплесков. Никаких внезапных вторжений из космоса.

Только мягкая трава, лепестки на плечах и коробка с пирогом, от которой тянет сладким ягодным ароматом.

Момо отламывает небольшой кусочек, осторожно промакивает салфеткой яркий след брусники на пальцах и вдруг ловит себя на том, что улыбается — не напоказ, не из вредности, не чтобы что-то доказать. Просто так. Солнечный свет пробивается сквозь ветви, ложится на лицо пятнами. Она щурится, прикрывает глаза ладонью и смотрит на розовые кроны, будто пытается запомнить каждую деталь.

«Если это и свидание…» — мысль не заканчивается. Она не спешит ее оформлять. Ветер шевелит лепестки, один мягко опускается на край пледа. Момо ловит его кончиками пальцев, рассматривает, а потом почти невесомо сдувает в сторону.

— Красиво, да? — произносит она негромко, без привычной бравады.

И в этом коротком «да?» слышится куда больше, чем просто вопрос про сакуру.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..

– Сколько выпало на твою долю? Как долго ты живешь с этой болью? Почему ты не решился пойти к специалисту? Ты сильный, но эта ноша слишком тяжелая даже для тебя, родной.

Между жалостью и состраданием есть граница. Она тонкая, почти неосязаемая, но она есть. Жалость – констатация слабости, уязвимости и бессилия, в то время как сострадание – эмпатия, умение сопереживать другим. Агата всегда была эмпатом. Она тонко чувствует настроение других людей и всеми силами старается как-то нивелировать острые моменты, приободрить, но основная ее проблема – это подобрать правильные слова, вселить надежду и уверенность в людей, не сыпать соль на рану.

Незнакомцам всегда проще помогать, но когда дело касается близких людей, ей становится невыносимо тяжело – настолько, что она чувствует боль кожей и не знает как подступиться.

вот тебе чувства – в них и причина любого искусства

мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз я вижу надежду

Агата скользит тонкими пальцами по щетинистой щеке Нильсена, мягко касается губами кончика его носа и тихо вздыхает. Харрис видит, что он сломлен, подавлен, разбит. Она видит, что ему нужна рука помощи, а в груди девушки медленно прорастает сомнение — сможет ли она не столько удержать его над пропастью [он уже падает], сколько переловить и вытащить обратно?

Собственными руками Александр вывернул свою душу наизнанку, оголил нервы и словно назло не хочет прорабатывать незаживающие раны. Столько раз отмахиваясь от собственных переживаний, он только усугубил свое состояние – англичанка отчетливо это видит, а осознание масштабов боли, гложущей его, режет без ножа. Как она не замечала, что ему нужны помощь, поддержка и спокойствие?

Она внимательно слушает Александра, нервно кусает губы и морщит лоб, не понимая, как с таким багажом страданий он не потерял себя. Агата вспоминает едкие шутки шведа, хитрый прищур глаз, безоговорочное доверие – он делал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее и подставить свое плечо, порой забывая о собственных потребностях и нуждах. Как человеческая природа может быть такой многогранной?

Его грудная клетка – одна большая зияющая рана, но он не подает виду настолько, что у нее не возникало сомнений, что внутри теплится не тяга к жизни, а океан боли и страдания.

Вопреки собственной заносчивости ей хочется стать человеком, который сможет избавить его от переживаний и чувства вины – в ее случае, это возможно лаской, пониманием, нежностью и правильно подобранными словам, но как нащупать те самые слова, которые заставят его посмотреть на ситуацию под иным углом? Она ходит по тонкому льду – любое неправильно сказанное слово может задеть его настолько, что он закроется, едва раскрывшись. Агата не хочет отталкивать его, выставлять стену непонимания, ставить под сомнение его чувства. Он слишком сильно для нее дорог – она это поняла еще в Бишоп-Мэнсон, и именно это осознание заставляет ее тщательно подбирать слова, выдерживая долгие паузы. Она сделает все, чтобы он убедился: его чувства имеют значение, а она готова стать ему опорой и поддержкой при любом раскладе.

— Отрицание, злость, торг, отчаяние, принятие — ты же знаешь о стадиях принятия горя? — медленно начинает Агата, вспоминая основы психологии, — ты не виноват в том, что действовал из лучших побуждений, и я уверена, что твоя мама считает также. Ты сам сказал, что был непослушным ребенком — предположу, что и твоя мама это тоже знала. Злость может быть связана лишь с тем, что ты ослушался, но никак не с тем, что произошел несчастный случай. – Агата медленно выдыхает, сжимая его плечи. — Если вы не говорили об этом, то ты будешь себя обвинять до конца своей жизни. Обвинять в смерти отца, в отношении матери к тебе. Александр, все проблемы и разногласия должны решаться словами через рот. Я вижу, что у тебя это наболело – и это «наболело» тянет тебя вниз, ухудшая качество жизни. Ты чувствовал себя счастливым за последнее время? Действительно счастливым без привкуса горечи, легкой тоски, уныния? Период инфантилизма далеко позади. Поговори с ней, она же не Медуза Горгона.

Психолог из Агаты, мягко говоря, не очень. Несмотря на попытки сгладить несколько жесткие слова мягкостью, она дает ему полный карт-бланш на дерзость и слова о том, что она его не понимает. Мысленно Харрис уже посыпает голову пеплом, смахивая набегающие слезы, нервно кусает губы и смотрит на него глазами зашуганного котенка. Сцепляя пальцы за шеей шведа, она поджимает губы и медленно поднимает взгляд, заглядывая в глаза мужчины.

— Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно. Я вижу, что ты себя винишь в непослушании – ты сказал об этом не один раз за диалог, но это часть тебя и твоего характера, твоей истории. Обвиняя себя, ты не исправишь допущенных ошибок прошлого и не вернешь отца, но так постарайся сейчас хотя бы немного наладить отношения с мамой. Не усугубляй ситуацию, не занимайся самоуничтожением.

Когда родители ушли из жизни, Харрис не понимала: что произошло и как возможно, что ее близкие люди оставили ее одну так рано? Она винила себя в том, что не оказалась рядом с ними в момент трагедии, не смогла исправить ситуацию, не смогла спасти их [даже несмотря на то, что тогда Агата была крохой], но случившегося не исправить. Аннет оказалась рядом вовремя: она приложила максимум усилий, чтобы объяснить Агате, что не нужно искать виноватых там, где их нет. Не нужно брать на себя груз ответственности и вины, не нужно считать себя человеком, которому подвластно все.

Агата наклоняет голову вбок, скользит взглядом по рукам Нильсена. — Если бы что? – тихо произносит она, вновь заглядывая в глаза избранника. — Время не терпит сослагательного наклонения, милый. – Ей страшно произнести эти слова вслух, поэтому она терпеливо ждет его ответа, съежившись в его руках. Мысль, что она ходит по тонкому льду, усиливается. От волнения сбивается дыхание и потеют ладони. Агата боится, что он вновь наденет маску иронии и сарказма – самую страшную для нее. Шутки Нильсена задевают за живое, но она стойко держалась и будет держаться дальше. Будет пытаться достучаться до него, лишь бы показать, что она не враг ему.

Дом Даэна, пристанище для тех, кто жаждал знаний, был открыт с раннего утра и до позднего вечера. Место, где полки с книгами уходили ввысь, а рабочие столы завалены конспектами. Место, где ты можешь найти не только ответы на поставленные преподавателями вопросы, но и узнать занимательные истории и местные легенды.
Правда Лайле сейчас было не до легенд и рассказов. Безусловно, где-то на задворках сознания все еще обитала мысль узнать побольше о фее мудрости, которая, по заверениям тех, кто верил в ее существование, способна дать ответ на любой вопрос, невзирая на сложность оного, но фея могла и подождать, а вот курсовая работа на тему «Исследование взаимосвязи созвездий и человеческой судьбы в небесной механике» точно нет.

Она успела собрать немало теоретических данных и даже провела сравнительно-практический анализ. Оставалось собрать все это воедино, органично сопоставить одно с другим и переписать, как чистовик для сдачи. Именно за этим Лайла и пришла в Дом Даэны.
Свинцовой тяжестью налитые веки так и норовили сомкнуться, а голова то и дело склонялась к подбородку, заставляя девушку то и дело вздрагивать.
— Нельзя спаааать, мне нельзя спать, только не сейчааас, — слова перемешанные со стонами срывались с губ. Резко выпрямившись и нахмурив брови, отчего ее лицо приобрело странное выражение, Лайла мягко похлопала себя ладонями по щекам и вновь опустила взгляд на конспект. Перо заскользило по бумаге, выводя слово за словом. Но постепенно скорость написания стала снижаться, а на листке появились первые ошибки, незамеченные Лайлой в полудреме.
— Всего на секунду, на краткое мгновение. Я сейчас все допишу, допи...шу...
Уложив голову на согнутый локоть, она моментально провалилась в сон.

Сколько прошло времени с момента, когда бороться с тяжестью в собственной голове стало невозможно, Лайла не знала, но из сна ее выдернули чьи-то голоса. Огромным усилием подняв чугунную голову, она еще пару секунд просто раскачивалась на стуле из стороны в сторону. Глаза медленно открылись как раз в тот момент, когда на стол перед ней скользнули какие-то листки. Приглядевшись, Лайла разобрала собственный почерк и поняла, что это ее наработки по теме курсовой.
— Пф, больно надо. Мы всего-то хотели ее взбодрить, а то так всю жизнь можно проспать, — раздался голос позади. Обернувшись на стуле, Лайла заметила две спешно удаляющиеся фигуры, одетые в форму даршана Ртавахист.
— А? Что-то произошло?
Взгляд, скользнувший поначалу к записям, невольно переместился на юношу в широкополой шляпе, что сидел неподалеку, а затем вновь вернулся к наработкам. Хаос, что до этого царил на занятом Лайлой столе, казалось стал еще больше и причиной тому было явно чужое вмешательство. Всегда внимательная и усердная студентка даршана точно знала что и куда положила, какой листок за каким лежал и что недельные записи о положении звезд явно было по ее правую руку, почти у самых чертежных инструментов.
Не требовалось обладать особым умом, чтобы сложить дважды два.

— Почему? — вдруг сорвалось с губ, а взгляд вновь обратился в сторону, куда ушли незнакомые ей девицы. Лайла смотрела вдаль так, будто надеялась, что те вот-вот поспешат вернуться, да извинятся за свое недостойное поведение. Но осознание, что ожидать подобного можно дольше, чем созвездия сменят друг друга, пришло довольно быстро. Вместе с еще одной мыслью — она не лишилась своих записей лишь по чужой милости.

Охнув, Лайла тут же вскочила с места. Стул, не выдержав столь грубого с собой обращения, покачнулся на задних ножках и с грохотом упал. Эхо непозволительного для Дома Даэна шума разлетелось по всему помещению.
— Ой, простите, я не хотела, — пролепетала Лайла, тут же кинувшись поднимать мебель. Когда же та оказалась на всех своих четырех ногах, неаккуратным взмахом руки она задела конспекты, что девушка так скрупулезно раскладывала на столе, и те, недолго думая, разлетелись по сторонам, вызвав еще один тяжелый вздох, сорвавшийся с юных губ.
— Простиииииитееее.
Лайла не видела, как в ее сторону одни бросали недоуменные взгляды, другие же качали головой, сетуя на чужую неуклюжесть. Впрочем, смешки двух парней, что стояли поодаль и наблюдали за ее потугами собрать разбросанные материалы в единую стопку, Лайла все же заметила. Сердце испуганной птицей быстрее забилось о прутья грудной клетки, а стыд розовой вуалью укрыл бледные щеки, сделав мешки под глазами еще более заметными.

— Еще раз простите, — наконец произнесла девушка, поднимаясь с пола. Прижав листки к груди, словно пряча от чужого взора глупое сердце, Лайла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла словно вымученной. — Если бы не вы, я бы потеряла много времени, разыскивая свои записи. Как я могу отблагодарить вас?
Глаза, полные надежды на то, что не останется в долгу за чужую заботу, глядели в лицо юноши. И хотя Лайла все еще чувствовала усталость, ведь за пять минут сна энергии не прибавится, все же стояла ровно, словно на лекции перед именитым преподавателем, а не простым парнем, что оказался в нужное время в нужном месте, дабы невольно спасти ее от позора.

Весь в работе гений погруженный в свои мысли не слышал и не замечал никого и ни что вокруг.
Это ведь гений, а с гениями так и происходит. Погружаются свои мысли и как говорится "уходят в себя далеко и надолго" или " ушел в себя вернусь не скоро". Так и происходит, занялся делом и никто и ничто тебя не волнует. Сосредоточен на своем, весь погружен в процесс своего творения.
Лишь стук дождя иногда заставлял отвлечься, но и то для того чтобы так сказать поймать ритм и под его умиротворяющий стук поймать вдохновение и творить, творить, творить и творить.
Что тут скажешь - гении они такие.
Изобретение всего нового было так сказать неотъемлемой частью Тони. Он мог часами заниматься изобретением, общаясь с Искусственным Интеллектом, причем созданным им же самим, как с равным себе. Он словно был для него живой, словно член семьи, с которым можно поделиться самым сокровенным.
- Джарвис, посмотри, пожалуйста чем занят ребенок? - спросил Тони у ИИ.
- Сэр, ваша дочь рисует у себя в комнате, лежа на полу картинку фломастерами. Вокруг нее разложены книжки. Видимо пыталась читать и решила порисовать. - ответил Джарвис.
- Спасибо. - произнес Тони.
Тремя минутами позже:
- Джарвис включи винил.
ИИ включил музыку
Едва включилась музыка и дело пошло быстрее, детали которые до этого никак не желавшие собираться, начали собираться ловким движением отвертки  и паяльного аппарата.
Слушая музыку и собирая очередной чудо-костюм Тони не услышал, что включился внутренняя связь "интерком"
Лишь слова, Джарвиса причем очень громкие слова заставили мистера Старка немного отвлечься от работы:
- Мистер Старк, вас спрашивает Пеппер, - ИИ чуток прервался и включил запись ее звонка пару секунд назад,  — Тони. Ты меня слышишь?
Тони, включил интерком и спросил:
- Да, дорогая? Ты что-то хотела?
Пеппер ответила:
- Тони, чем занят?
- Изобретаю! - произнес в ответ  Тони.
- Ясно. Как там наша дочь? Что она делает ? Где Морган?- спросила в ответ Пеппер .
- Морган, в своей комнате, что-то рисует. - ответил мистер Старк.

— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.

Леви не сопротивляется, пока Эрвин ставит его на ноги, держит и дергает вверх, словно тряпичную куклу. Никакого сожаления по поводу содеянного не испытывает. Таким, как этот придурок, не место не то что в Разведкорпусе — в подобных структурах вообще. Куда бы больше было пользы, научись этот богатенький отпрыск играть на трубе и доставлял бы удовольствие гостям своего папаши хуевой музыкой. Чтобы тот мог с гордостью подкручивать усы, которых у него нет, и говорить своим таким же зажравшимся приятелям: «Вот, мол, посмотрите, какой у меня талантливый сын!»

Больше пользы для такого отца, для общества. Все равно в военной полиции или гарнизоне сопьется на хер, а если окажется за стеной — что же, таких титаны жрут первыми. Так сказать, привкус шелкового мешка буквально с дерьмом. Приятного им, блять, аппетита!

Леви смотрит безучастным взглядом на все происходящее вокруг него. Эрвин его отпускает, но он не шевелится и даже почти не реагирует, когда Смит кладет руку на его плечо. Низкий голос капитана звучит будто бы сквозь ватное одеяло. Переполох на плацу он приводит в порядок моментально. Этот человек как будто бы создан командовать и держать все под контролем, даже без применения силы — моральной ли, физической, неважно. Одно его слово — все тут же кидаются выполнять распоряжение. Без лишних вопросов, разговоров, взглядов.

Сам Леви строил свою банду фактически с нуля. Каждый раз напоминал себе — выживает сильнейший. Это вбил в его голову Кенни, это доказывали каждый день на засранных улицах, где вместо неба — чернота камня над головой. Леви не отличался особой силой до определенного момента, но зато достаточно ловок и умен. Он никогда ни с кем не церемонился, и это помогло завоевать авторитет, построить свою репутацию. Эрвину и доказывать ничего не нужно. От него буквально веет аурой власти и безупречным умением взять любую ситуацию в руки и разрулить ее так, как нужно именно ему. Или обществу этому блядскому, зависит от обстоятельств. Он умеет видеть все на десять шагов вперед, выуживать секреты и играет ими куда ловчее, чем карточный шулер. Все это действует даже на Леви, непонятно и необъяснимо и порой ужасно раздражающе.

Вот и сейчас кадеты послушно прутся за Йонасом на конюшни, пока того тупого неудачника уводят с плаца, чтобы осмотреть его раны. Эрвин тянет Леви к столам неподалеку, не встретив никакого сопротивления. Леви молчит все это время, избегает на него смотреть. Демонстративно игнорирует моральное давление сверху. Замечает ли это сам Эрвин? Не ответит ведь небось, если спросить. Леви спрашивать не станет — какая, нахрен, разница?

Замечает кивок Эрвина краем глаза и садится на скамью, к столу боком. Хочет сложить руки на груди, закрыться чисто интуитивно, но Эрвин не позволяет этого сделать — тут же хватает за одну из них, начинает обрабатывать костяшки.
— Не нужно, — мрачно комментирует Леви в вялой попытке вырвать ладонь из чужой крепкой хватки. Ничего, естественно, не получается. Эрвин держит слишком крепко, и приходится только поджать губы и позволить капитану «поиграть в доктора», раз уж ему так хочется.

Короткий вопрос разрезает воздух также резко, как лезвие — загривок титана. Леви поднимает на Эрвина мрачный взгляд и молчит секунды две. На тыльной стороне ладони легкое пощипывание от лекарства. Не больно, только неприятно, но контрастом выступают теплые пальцы Смита, которые время от времени касаются его кожи.

— Я уже сказал. Он сам виноват, — раздраженным тоном отвечает Леви, не желая и дальше развивать эту тему. От одного воспоминания в груди противно тянет и снова нарастает злость. Этот надменный взгляд, попытка оскорбить его, то, что этот кадет сказал про Эрвина… Да к черту все, будь у него возможность, Леви с удовольствием бы избил его еще раз! Не на всех действует целительная сила пиздюлей, а от кормушки этого юнца едва ли кто-нибудь отлучит.

Зря он надеялся, что получится отделаться подобным ответом. Не стоит забывать, что с Эрвином никогда не бывает просто. Тот смотрит на Леви внимательно, требовательно, выжидающе. Его чертовы синие глаза слишком похожи на слой озерной воды, что давит сверху, стоит лишь оказаться на глубине и беспомощно взмахивать руками. Плавать Леви не умеет, негде было учиться, да и в воду не лез ни разу. Но слышал чужие рассказы, способен логически мыслить, и у него хватает воображения, чтобы представить себе процесс утопления.

Давление Эрвина серьезно действует на нервы, заставляет вздрогнуть, что тот уж непременно почувствовал, все еще держа его руку в своей ладони. В противовес взгляду, от этих касаний совсем другое ощущение. Поддержка, защита, отсутствие осуждения?..
Леви вздыхает и закатывает глаза.
— С-сука… — цедит сквозь зубы, смотрит на Эрвина уже укоризненно. Всем своим взглядом показывает, что думает о его методах лезть ему в душу. На территорию, куда Леви его не звал, и пытается сохранить границы, но Смит их беспощадно ломает, и за это порой так и хочется ему врезать. Леви хочется так думать, во всяком случае.

— Ладно. Во-первых, я терпеть не могу таких, как он. Таких, как Лобов и его прихвостни. Самоуверенных, считающих, что могут купить себе все, что угодно и кого угодно. У них есть деньги и власть, чтобы решать за всю территорию стен, а такие, как я, ничего с этим сделать не могут, — так хочется отделаться только этим, но Леви уже чувствует, что Эрвину недостаточно. — Он напомнил мне, кто я. Как будто бы я забывал. Плевать я на это хотел, но потом…

Леви сжимает губы и отворачивается. Злится на себя, что не в силах выдержать этот взгляд. Он ведь тоже умеет держать все под контролем. Только вот, твою мать, не с Эрвином Смитом.
— Я сорвался, когда он сказал, что ты совсем поехал головой, когда взял в Разведкорпус такого, как я, — эта правда все-таки вырывается наружу, сотрясает воздух и заставляет гореть щеки. От собственной откровенности ему тошно, нет ничего хуже, чем это мерзкое ощущение уязвимости. У Леви уже рефлекс — прятать все свои мысли и чувства поглубже, и снова напоминает себе — никаких привязанностей. Две последние полгода назад сгинули в пастях титанов, хватит с него.

— Создал я проблемы тебе, да, Эрвин? Тебе, Шадису и репутации Разведкорпуса? — злая ухмылка искажает его лицо, веки прикрывают глаза, превращая их в узкие щелочки. — Ты ведь прекрасно знаешь, кого подобрал на той засранной улице. Или уже забыл? Так что, давай. Расскажи мне снова, как я должен себя вести и что будет лучше сносить подобные словесные помои.

Правильно, Эрвин, расскажи. Попробуй еще раз поверить, что если достать наверх из-под земли отпетого вора, убийцу и негодяя, а потом отмыть, обучить и отправить в экспедицию, он обязательно станет идеальным солдатом, который послушно чтит устав и лижет задницы верхам мира сего!

«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».

— Или ты не веришь в своего наследника?

Вопрос резал не хуже валирийской стали — прямо по сердцу, оставляя после себя едва различимую царапину. Рейнира замерла в объятиях Деймона, раздумывая над его вопросом.

В Джейкериса, безусловно, она верила — он, как наследник Железного трона, был умным, хорошо воспитанным и, что главное, был готов к решительным действиям. Однако здесь же крылась и основная проблема, которая заставляла королеву медлить. Джейс, как и все юнцы его возраста, был вспыльчивым. Он слишком остро воспринимал несправедливость — особенно в вопросах, касающихся семьи и престола. В этом Рейнира видела и достоинство, и опасность одновременно. Хороший король не может быть равнодушен к оскорблению чести, но будущий король обязан научиться понимать, когда оскорбление — всего лишь приманка на крючке рыбака.

— В Джейса я верю, — ответила она на высоком валирийском, — но не в мир.

Слова прозвучали тихо и устало. Глубоко в душе росла тревога: королева помнила, что случилось с ее вторым сыном. Люцерис тоже был храбрым и послушным. Он летел не воевать, а напомнить о давно озвученной клятве. Но море, несмотря на благие помыслы второго наследника, забрало его.

— Один мой сын уже отправился с письмом, — отбросив деликатность, напомнила Рейнира, — и его больше нет с нами.

В его объятиях настолько тепло, что она позволила себе еще одно короткое мгновение близости. Рейнира прикрыла глаза и вдохнула глубже, позволяя знакомому запаху кожи, дыма, морской соли и дракона заслонить собой все остальное. Рядом с ним не нужно было быть безупречной. Деймон видел ее и девочкой, мечтавшей о свободе, и наследницей, которую учили держать лицо, и женщиной, слишком рано потерявших детей, и королевой, которой теперь приходится биться за право занять престол, принадлежащий ей по праву.

— Но ты прав. Джейс полетит, но не с одним письмом и материнским благословением. Мы дадим ему полномочия говорить от моего имени, ставить любые условия, чтобы Север был верен данной клятве. Думаю, как король-консорт, ты тоже должен наставить его.

Это была не просьба и не приказ. Скорее признание, что Джейсу нужна будет не только ее осторожность, но и хваленая жестокость Деймона, которую Рейнира не всегда одобряла. По ее мнению, мужи слишком часто прикрывали ею кровь на руках, когда хотели казаться мудрее, чем были на самом деле. Но Деймона от них отличало другое — он был расчетливым, как и любой опытный военачальник.

Выскальзывая из объятий мужа, она отвернулась к морю. Корабль зеленых уже подходил к пристани. Издалека он казался не угрозой, а щепкой, прибитой волнами к берегу после шторма.

— Мне нужно поговорить с ним первой, — сказала Рейнира после короткой паузы, — не как королева с наследником. Как мать с сыном.

И мать внутри нее хотела запереть все двери, поставить у покоев сына стражу, приказать не выпускать Вермакса из логова и больше никогда не смотреть на грозовое небо. Но королева знала: дракон, которого держат на цепи из страха, однажды перестает быть драконом. А мальчик, которого берегут от долга, никогда не станет королем. Как же горько, что оба вывода были верны.

— Он должен понимать, зачем летит, — продолжила она, — и должен знать, что я отпускаю его не потому, что мне не страшно. А потому, что верю: он справится.

Ветер тронул серебро ее волос, бросил несколько прядей на лицо. Рейнира не стала их поправлять.

— И да, позавтракаем, — произнесла она наконец, возвращая себе ровный, королевский тон, — затем созовем совет. Выслушаем капитана, прочтем письмо и решим, каким ответом одарить моего брата.

— Незримый Бог! — голос Амена сотрясает хижину, заставляет мальчишку-лекаря вздрогнуть и разлить по полу жидкость с удушливо-кислым запахом. По такой жаре всё, что пахнет, невыносимо воняет, давит на разум и добавляет раздражения.
Отряд охотников, прихваченные в храме Тота «писари» из Гермополя и несколько добровольцев прибыли в Фивы утром. Пока что всё время и силы уходят на то, чтобы обустроиться.
Около двух часов ушло на то, чтобы распределить всех по хижинам. Ещё два — разгрузить колесницы и вещи. Ещё полчаса наставлений, чтобы никто не думал делать глупости и занести тем самым хворь ещё и в поселение.

Теперь Амен стоит на пороге своего временного жилища и смотрит на съежившегося ученика лекаря, что избегает смотреть ему в глаза. Тощий, высокий, со жгуче-чёрными волосами и добрыми глазами. Амен хмурится, силится вспомнить его имя — Исман, кажется.
— Что это ты делаешь? Объяснись, — Амен говорит тише, сложив руки на груди и буравя мальчишку взглядом. Тот вызвался с ними поехать добровольно, буквально горел желанием спасти Фивы от хвори, помогать людям. Отказать такому и в мыслях не было — пусть всего лишь учиться, а всё-таки лекарь. Ни одни руки в таком деле не лишние. Да и вести уже дошли, что «прославленный лекарь из Македонии» прибыл из дворца несу-бити, чтобы вплотную этой хворью заняться. Он-то, если что, пусть с этим мальчишкой нянчится.

— Я… я… обрабатываю вашу хижину, господин, — Исман слегка расправляет плечи и поднимает голову. Смотрит на эпистата всё ещё с опаской, но уже увереннее. Амен про себя отмечает его умение взять себя в руки и наличие мозгов разговаривать с ним правильно, соответственно статусам.

— Этим? — выразительно приподнимает белоснежную бровь, указывая на бутылку. Исман нервно сглатывает, но всё же старается держать лицо и, сбиваясь, объясняет, что по совету «прославленного лекаря» пытался избавить все хижины от лишней инфекции. Эта смесь убирает все возможные следы болезни. Объяснил, что хотел это сделать на всякий случай.
Эпистат с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. С первого взгляда Исман показался ему толковым парнем, да вот, видимо, не зря у него такая же бедовая неферут в друзьях. Верно говорят, что о человеке многое может сказать его окружение.

— Убери здесь всё и открой окна. Сегодня солнце пусть и палит нещадно, но ветер должен выдуть отсюда весь запах. Я не собираюсь нюхать его во сне, а потом весь день ходить с больной головой. Ты мне её лечить будешь? У меня нет на это времени. Надеюсь, ты меня услышал, — Амен проходит вперёд, не переставая говорить, забирает из верхнего ящика свиток с папирусом. Развернувшись, покидает хижину, не удостоив Исмана даже взглядом.

Он не сомневается в том, что мальчишка выполнит его поручения. Мало кто осмеливается ему перечить.
А ему нужно узнать у Келадона, где в Фивах находится дом этого самого «прославленного лекаря». Всё равно ведь собирался нанести ему визит.

У выхода с территории поселения он ловит Тизиана, оставляет ему несколько коротких поручений, а затем плотнее заворачивается в накидку. Колесница Ра светит с самого центра неба, дарит не тепло, а беспощадное пекло. Амен подавляет желание поднять взгляд — не решается с самого детства, опасно для него. Чем же они так прогневали Богов?..

Впрочем, догадывается эпистат, чьих рук это дело. Поганые черномаги, будь они неладны. Многолетние поиски наконец-то привели его к щенку того черномага, что уже и сам успел заделаться старшим. Слышал Амен, что обучать молодняк — наказание для членов общества шезму. Он ведь видит их, узнаёт с первого взгляда. Солнечный свет опасен для его чувствительной кожи, но холод их отравленной Ка вызывает неприятную оторопь. Только одного он видел, с кем это было иначе. Того единственного, чью голову оставит в качестве почётной награды на полке. Или всё-таки нет?

С Реммао и так всё понятно. Пусть он вырос, возмужал и больше не похож на угловатого подростка, но время от времени по ночам Амен видит его лицо с того самого дня и едва ли способен его забыть. С двумя щенками тоже всё ясно — младший брат и изнеженная девица. Едва ли первый причастен к смертям родителей Амена, небось пешком ещё под столом тогда ползал. Вторая создаёт впечатление глупышки, способной доставить проблем своим же. Этих щенков он пока трогать не собирается. Попадутся — споют свою «последнюю песнь черномага» на эшафоте. Даже будет интересно посмотреть, как выкручиваться станут-то. Исфет, хотелось бы верить, что этот риск не окажется бесполезным и хоть кто-нибудь из них умеет писать!

Сложнее с третьей, с Эвтидой, думает Амен, выходя на оживлённую улочку рядом с рынком. По всем признакам — тоже ведь ученица Реммао, да только душа обычная, тёплая. Такая же, как и тот самый? Или всё-таки он ошибся и всего лишь прислужница? За этой следить надо будет пристальнее — любит на свою задницу искать проблемы. Слишком сильно любит. Либо подохнет первой, либо далеко пойдёт. Какие же воды ей отмерит Сешат? Куда понесёт течение?

Солнце поднимается всё выше, заливает бежевый камень домов ярким светом. Амен сильнее натягивает капюшон на голову, хотя и знает, что дальше некуда. Людей много, все спешат по своим делам и тревожно оглядываются. Завидев массивную фигуру эпистата, расступаются почтительно, пропускают и глаза прячут. Все нынче хвори боятся, спешат на рынок найти приезжих торговцев, чтобы еду и воду у них купить.

Вот и лекарский дом. Амен сворачивает в переулок, заходит в дверной проём, с неудовольствием пригибаясь. Не под его рост каменщики высекают проходы, ох не под его!
Дом этот украшен не слишком-то и богато, но и далеко не бедно. Под стать его собственной хижине, только ковры и покрывала ярче. В углу стоит стол с многочисленными колбами — пустыми, с маслом. Здесь пахнет травами, что сушатся пучками на верёвке прямо над этим богатством. И нет никого.

Неужто не дома этот Ливий Пеллийский? Амен прислушивается — нет, не тихо здесь, в соседнем помещении слышна какая-то возня.
— Эй, прославленный лекарь! — не удержаться от лёгкого ехидства, что Амен едва ли не выплёвывает. Говорят, заносчивый фрукт этот македонец, важный больно. Вот и поглядит сейчас. — Ты дома? Выходи, есть разговор.
Ничуть не дружелюбно звучит голос эпистата, что уже отчитал мальчишку. Может быть, этот Ливий и знает своё дело, да вот только не дорос ещё — на чужой территории распоряжаться.
Маленький клочок папируса покоится в кармане просторных штанов и ждёт своего часа — дворцовый писарь на греческом написал специально. Едва ли приезжий хорошо читает иероглифы.
Амен выпрямляется во весь рост и небрежно сбрасывает с головы капюшон, более не скрывая лицо.