- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Никто из них никогда не знал Минцзюэ. Хуайсан именно поэтому не сменил выражения лица, продолжая смотреть на Усяня так, что невозможно было понять о чем он думает.
— Я спросил не об этом. — Хуайсан смотрит поверх веера. — История жизни Вэнь Нина мне мало интересна. Мне интересно — он жив или мёртв. Его тело функционирует как живое или он труп? Ты никогда не отличался несообразительностью, Вэй-сюн. — Переводит взгляд на лес. — И просто уводишь меня от ответа.

Выяснить это Хуайсан мог бы и сам, просто выяснять на примере было легче, чем искать все с нуля. Хорошо, что-то там было не так с ритуалами или чем ещё в детстве. Сабли клана Не тоже своего рода одержимость — при использовании они занимают некоторую часть разума хозяина и никто не знает, покидают ли они его когда-то.
Другое дело, что Вэй Усянь был обычно прямолинеен даже с врагами, а здесь юлит и прекрасно это понимает. Личность Мо Сюаньюя не могла в нем остаться, хотя вот тот, как раз, умел изворачиваться и Хуайсану пришлось повозиться, чтобы добраться до сути личности и наконец надоумить парня совершить жертвенный ритуал. Уходит от ответа чтобы что? Чтобы вынудить главу Не высказать в чем проблема? Нет никакой проблемы.

Хуайсан закрыл веер со щелчком, улыбнулся и указал куда-то в лес.
— Вэй-сюн, я не могу покинуть Некрополь, работы в нем всегда ведутся под присмотром глав с живой саблей. Так легче угомонить мёртвых духов.

Сейчас, правда, Хуайсан не был уверен, что его сабля была предводителем, как живая — Бася ещё не успела умереть, а её авторитет был непревзойден. Чтобы её успокоить, пришлось тогда проводить ритуалы подавления почти пять дней. Вероятно, она чуяла, что хозяин не умер в её понимании и никак не хотела засыпать. И сейчас весь зал Некрополя был увешан амулетами и заклинаниями, чтобы сабли не тянулись к живым — выдержать бой с безумным духом Хуайсан бы не смог на данный момент.

Возможно, башне Кои туда и дорога — лежать в руинах. Хуайсан не отказался бы это увидеть, а ещё желательно поучаствовать, но он только приподнял бровь. Складывалось ощущение, что Усянь воспринимал Минцзюэ как кого-то, потерявшего разум ещё при жизни, но дагэ считался одним из самых влиятельных глав в Совете, вряд ли это можно заиметь, обладая разумом, неспособным подавить ярость.

Хуайсан покачал головой, стукнул веером по ладони.
— Бася. — встретив непонимающий взгляд Усяня, он показал за спину кивком. — Она не успокаивается. Она не верит, что хозяин мёртв. — Собственно, так оно и было все эти пятнадцать или сколько лет, так что лжи тут не было. Почти. — Несмотря на то, что у нас есть истории с тем, что хозяин становился лютым и сабля умирала следом... Бася не умирает. Значит, она чувствует, что Минцзюэ жив. Это создаёт дисбаланс в Некрополе и моя сабля теряет авторитет среди духов и если они разбегутся — есть вероятность, что я не смогу их остановить и собрать. Я тебе рассказывал тогда, когда вы приходили ко мне с Ванцзы.

Да, будто довериться, рассказать страшный секрет клана Не (не было тут секрета, это общеизвестные истории про духи сабель, об этом рассказывали в тавернах со страшными глазами — про жуткие сабли клана, имеющие интеллект и собственный характер), страшная Бася, которую ещё при жизни Минцзюэ опасались все кругом — жива и беснуется, все ещё, даже после произошедшего в храме Гуаньин, все ещё сильна и жестока.
Кошмар, да. Как несчастному клану Не спасаться, ужас.

Не Цзуе все так же мирно стояла у колонны. Шёпот решительности — имя у неё появилось недавно, она ему соответствует, вот и сейчас Хуайсану вдруг захотелось дотронуться до рукояти, с саблей было спокойнее, она будто оберегала и поддерживала. Как брат.
Наверное, потому их имена оказались созвучны.

На первый взгляд помещение биолаборатории было пустым, но это же не какой-то розыгрыш? Чаще Такуми подвергался задарумливанию, чем заюгамливанию.
Будто подтверждая это сомнение, за спиной закрылась дверь. Такуми лениво глянул через плечо и резко дернулся, подняв руки. Всё же от Омокаге стоило ждать такого беззвучного появления. Несмотря на все тренировки, максимум, что мог храбрый лидер — не испугаться слишком сильно теней, оформившихся в фигуру его друга.
— Привет, ага. Да ладно, я и постоять могу, но раз уж сам предлагаешь.
Выдохнув в сторону, Такуми поплелся вглубь комнаты. В нем не было ни капли какого-то напряжения от ситуации. Он далеко не первый раз был здесь, был с Омокаге и в принципе пришел с ним говорить. Конечно, хотелось побыстрее закончить со всеми делами и оказаться в кровати еще до отбоя. Решив, что уж посидеть минут пять-десять он может, а заснуть не даст наверняка сам Югаму, Такуми подошел к стульям у стола. Всё же после беготни по руинам было приятно сесть и вытянуть ноги. Не сказать, что место уж прям уютное, Сумино просто не беспокоился. Даже на соседний стул, где стояли пробирки с чем-то красным, только повернул голову набок. Лучше не спрашивать — это мудрость, выращенная опытом общения с Омокаге. В лучшем случае он завалит терминологией, из которой пару слов Сумино-то поймет, не зря же таскался за ним с просьбой подтянуть по некоторым дисциплинам предыдущие дни. Лидеру нужно было знать больше, а учиться Такуми хотел меньше всего. Ему сильно повезло на отзывчивых друзей.

Усевшись на стуле, чуть сгорбившись и достаточно свободно, всё внимание Такуми отдал Югаму. И о чем тот говорить хотел? Немного усталый и расслабленный в моменте, Сумино неудачно качнулся на стуле и схватился за край ближайшего стола, немного сдвинув стоящие там предметы.

Да уж, умеют его товарищи прогонять любой намек на сон и спокойствие.

Это вся сумятица создана неожиданной темой. Выпрямившись, уже сидя скорее напряженно, Такуми теперь смотрел прямо на Югаму.
Что-то случилось с Кирифуджи? Да, это должно было настать рано или поздно, но еще было время до обострения её симптомов отторжения. Тогда можно будет отправиться на аванпост захватчиков и перехватить для нее командира. Это уже известное и привычное дело, хоть и не умаляет беспокойство. Такуми сейчас старается быть спокойнее, но все же чуть наклоняет голову ниже, смотря на Омокаге исподлобья. Когда разговор касался Нозоми, ему всегда было сложно скрыть свою честную реакцию. А чтоб о ней говорил с ним кто-то еще — редкое событие.
Возможно, он мог бы оглянуться, что-то заметить, попытаться сделать какие-то выводы, но нет. Такуми сосредотачивает всё свое внимание на том, кто явно займет больше десяти минут от его вечера.

— Прежде чем начинать твою игру в вопросы, я хочу знать, что с Кирифуджи.
Сумино звучит собраннее. От прежней сонливости следов не осталось, хотя усталость никуда не делась. Всё же сколько не старайся предотвратить проблемы — меньше их будто не станет. Такуми старался держаться непринужденно, но получается это плохо. Ему всё еще удалось подавить порыв вскочить на ноги и подойти к Югаму, схватив того за плечи. А очень хотелось. Или сразу бежать из биолабы в комнату Кирифуджи.
Переспрашивать о пытках и манерах он просто не стал, приняв это как речевой оборот Омокаге. Он мог говорить о разных вещах весьма будничным тоном и подбирая совершенно обычные слова. Непонимание проскальзывает во взгляде Сумино. Так что имеется в виду?

Предполагать, что Омокаге как-то навредил Нозоми — бессмысленная вещь. Ребята второго корпуса были очень дружны, пусть по текущей ситуации с Осузуки этого и не скажешь. Всё разрешится, главное — заниматься делом.
Тогда что могло быть еще, если это не последствия боя или не синдром отторжения? Что еще Такуми не знал о Кирифуджи и упустил прямо сейчас?
— Она у себя? С ней всё хорошо? Если нужно достать что-то редкое или особенное для нее, тянуть с этим не буду. Дай список, и я найду всё, что требуется.
Такуми будто был готов прямо сейчас броситься опять за пределы академии, даже один. Хотя навряд ли кто-то согласится на такую позднюю экспедицию, а значит, все проблемы ждут утра. До семнадцатого дня время еще было, а значит, можно успеть решить проблему. Мысли Сумино понеслись уже сами.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?
 

Доран не торопит. Держится на почтительном расстоянии, стоя напротив Дивии Шарма. Позволяет себе вольность — прислониться спиной к колонне возле края сада в ее внутреннем дворике, скрестить руки на груди. Взглядом внимательно изучает как и саму девушку, так и ее реакцию.
Кайрас писал ему регулярно. Рассказывал о жизни в Калькутте, про работу шахт и добычу драгоценных камней. Дело этой семьи до сих пор обеспечивает всю Дюжину драгоценностями, позволяя подчеркивать статус в лучшем виде.

Его собственный кинжал, подарок Кайраса ему на свадьбу, тому подтверждение. Рукоять, которая заканчивается головой льва. Ножны, щедро усыпанные аметистами. Даже не оружие — больше декорация для демонстрации статуса, но по прямому назначению тоже годится. Этот кинжал еще ни разу не пробовал крови. Если Рита-Шива не ошибается и в этот раз, у него будет шанс.
“Сегодня”, — отрешенно думает Басу, не отводя взгляда от юной госпожи. Как она все же еще молода и неопытна! Совсем не умеет скрывать эмоции.

На лице же Дорана ничего не читается, кроме легкого любопытства. Пусть он знает, что сейчас с Дивией они точно думают об одном и том же человеке.
Ни единого письма, приходящего в Клифаграми на его имя, Доран не выбросил, складывает в своем кабинете в шкатулки, и они красуются на полках. Письма Кайраса теперь особенно ценны…

Оружие в руках его младшей сестры Кайрас отдал Дорану после того, как погибли его родители. Он уже не смог с ними биться бок о бок — пришлось принять на себя роль главы семьи и стать опекуном для младшей сестры. Дивия тогда еще была ребенком, они ведь с двойняшками ровесницы, если Доран ничего не путает.
Кайрас все равно не смог бы перевернуть исход сражения, а то и сам бы погиб куда раньше — не пять лет назад, а семнадцать. Вероятно, взяв на себя ответственность, он выторговал эти годы у Богини, отсрочка перед тем, как попасть в сансару.

Зато его сестрица… Теперь выросла и даже стала главой семьи. Доран с трудом прячет ухмылку, чтобы не представлять, как перекосило иные семьи в Дюжине от такого поворота. Как же так, еще одна баба во главе рода, мало Басу, да? Придурочные глупые шовинисты. Если женщина на позиции лидера их так унижает, значит, в них нет ничего, что они могли бы ей противопоставить.
Значит, сами из себя ничего не представляют, раз боятся, что женщина может оказаться лучше них.

Доран никогда не ощущал себя неполноценным из-за того, что в его семье принято иначе. Напротив, позиция младшего наследника куда удобнее и привлекательнее. Он может помогать Видии, направлять ее, поддерживать. Такой же выросла Сарасвати и примет на себя ту же роль, когда во главе семьи Басу встанет Радхика.
Статус почетный, но в это время — не удавка на шее, не кандалы на запястьях. Ты занимаешь высокое положение и свободен. Он принял на себя эту роль, отыскал в ней плюсы. Даже в том, что ему пришлось жениться и отправиться в родовое гнездо, он тоже их нашел. Пусть это перевернуло всю его жизнь — лучше, чем быть мертвым.

Он уже собирается уходить. Оставить Дивию наедине с мелкой памятью о близком человеке, которого она потеряла. Рана, которую залечить наверняка трудно такой, как ей. Потерять сначала родителей, потом старшего брата?
Возможно, жестоко было бросать ей в лицо ту резкую правду, но как иначе еще она может проснуться?

В момент, когда он едва ли отделяется от колонны, госпожа Шарма нарушает молчание. Намек на улыбку едва успевает появиться на его лице — умная девочка, да, не просто так, но тут же Басу едва ли не давится воздухом при вдохе. Любопытный взгляд сменяет недоверчивый. Ему же не послышалось?

— Вы сейчас серьезно, Дивия? — как бы не хотелось скрыть раздражение в голосе, а не получается. Он все же отделяется от колонны, делает пару шагов вперед и снова смотрит на нее сверху вниз. Протягивает руку, чтобы накрыть ее ладонь, сжимающую рукоять.
— Это оружие, — продолжает Доран уже тише и без намека на свой обычный ленивый и снисходительный тон. — То самое оружие, которым Кайрас защищал наши земли, вашу жизнь и нашу независимость. В руках с этой кхандой он сражался насмерть, в том числе и ради вас. И вы предлагаете просто повесить его на стену?..

Доран шумно выдыхает сквозь с зубы, усилием воли унимая негодование, что бурлит в груди и вынуждает гореть легкие. Убирает ладонь и отходит на шаг, снова смотрит на Шарма снисходительным взглядом. Немного сочувствующим — уже не ее горю, а ей самой.
— Я ведь только что вам сказал - я хочу, чтобы вы проснулись. Не вы ли, госпожа Шарма, передали на собрании информацию от господина Вайша про новое нападение? Или вы так уверены, что в этот праздник вам ничего не угрожает? — он усмехается.

У мужчин из рода Басу нет такой сильной связи с Махакали, как у женщин. Нет способности ведающих, как у Дубеев или Тхакуров. Но это вовсе не значит, что они ни на что не способны. Дурное предчувствие и такое же настроение не оставляет Дорана Басу с самого утра. Поэтому он приехал сюда. Об этом они говорили с Камалом. Тот никогда не отмахивался от подобных «навязчивых идей» своего друга. Выслушал и предложил стратегию, как в старые добрые времена.
Как же все-таки приятно вернуться в Калькутту, в самую гущу подковерных интриг особо обнаглевших семей, чтобы снова щелкнуть их по носу и поставить на место!
Да, определенно, он скучал.

— Или, — отрезает он, уже снова возвращая себе возможность слегка потешаться над ее растерянным видом. — Вы же прекрасно знаете, зачем я его вам дал, Дивия. Пусть вам пришлось взять на себя ношу управления семейными делами и бороться за свое заслуженное место по праву, а потом оправдать доверие Камала и моей сестры, но неужели вы совсем не скучаете по езде верхом или тренировкам с кинжалом? Неужели действительно забыли эти ощущения свободы и силы?
Его губы трогает усмешка, он смотрит в темные глаза девушки, снова приближаясь к ней вплотную. Ну же, драгоценная госпожа, вспомните, кем вы были! Если хотите жить.

Блондин замер в одном из пустых коридоров, оглядываясь по сторонам.
«Кажется, я потерялся...» — с тонкими нотками разочарования мысленно протянул он. Как будто вообще знал, куда ему идти (он же уже тысячу раз бывал тут, ага).
Пытаясь сориентироваться, он напряг внутренние ощущения, пытаясь найти источник энергии артефакта (хотя он не видел его уже десятки лет, он отлично запомнил, на какой именно «частоте» были волны его силы). Из этой поисковой операции (не увенчавшейся успехом) его выдернул прозвучавший где-то слева знакомый голос, заставивший что-то в груди сжаться и острыми иглами разлететься по всей душе.

«Айзен Соуске...» — будто молнией прошибает его виски мысль. Сердце пропустило один удар. Напряженный взгляд в пустоту на это мгновение, но уже менее чем через секунду он смог взять себя в руки.

— Кажется, я обнаружен, — виновато улыбнулся Урахара, скидывая капюшон и кладя руку на затылок. С легким смехом он перевел взгляд на внезапного собеседника.

«А ты изменился... Решил больше не прятаться за потерянным взглядом парня в очках и показать свою дьявольскую сущность?» — Киске невольно сжал в кулак пальцы свободно висевшей вдоль корпуса руки. Подсознание вновь окрасило яркими цветами воспоминания о той ночи. Раненные товарищи, не истекающие кровью, но поглощаемые густой «жидкостью», становящейся панцирями пустых. Их жуткий вой. Безумие и отчаяние. Улыбка Айзена. — «Не место и не время».

— Не думаю, что достоин твоих благодарностей, Айзен-сан, — продолжал улыбаться шинигами. А затем вырвавшийся вздох стер и улыбку с губ. — Не отдашь, значит. Вот как... — Урахара поднял на него спокойный взгляд, в котором чувствовалось послевкусие отвращения и... жалости? Да, кажется, что-то такое. Экс-капитану и правда в чем-то было очень жаль бывшего коллегу. Он полностью повернулся к нему лицом.

Прямо сейчас было несколько вариантов развития событий.

Вариант №1. Выхватить Бенихиме, резким шагом шинпо сократить расстояние по максимуму, нанести первый удар. Айзен, разумеется, успеет защититься или уклониться. После можно быстро применить какое-нибудь бакудо или способность «шибари» Бенихиме, поймать его. И снова нанести удар. Чем-нибудь помощнее. Тогда, 100 лет назад, он смог отразить хадо 90 уровня Тессая, так что нужно резче. Завяжется довольно ожесточенный бой. Его нужно больше сводить к битве на занпакто. Урахара мгновенно, будто листая страницы книги, которую держал за корешок, просчитывал вперед ход боя — удар, блок, кидо, удар... заканчивается реяцу. Дыхание сбивается. Прогноз: крайне пессимистичный. Вероятность получить серьезные повреждения — максимальная. Смерть — крайне возможна.

Вариант №2. Применить самое сильное бакудо, которое только знает. Сковать Айзена и, накинув обратно плащ, скрыться в коридорах. Пока есть еще немного времени, поискать хоугиёку. Как только выигранные секунды завершатся, даже при отсутствии успеха покинуть дворец и Уэко Мундо. Прогноз: нейтральный. Вероятность успеха в поиске — минимальная. Шанс получить хоть какие-то полезные сведения — почти нулевой.

Вариант №3. Пытаться завязать диалог с Айзеном. Учитывая его текущее поведение, может получиться. Однако истинные намерения оппонента неясны. Развитие событий — непредсказуемое. Шанс на успех — ниже среднего. Прогноз: нейтральный. В случае неблагоприятного развития событий прибегнуть к варианту №2. При невозможности — обороняться и пытаться уйти.

Все эти мысли вихрем проскользнули в голове натренировавшего свой разум Урахары. Взвешивая все плюсы и минусы на незримых весах, он решил остановиться на третьем варианте, особенно учитывая то, что первичная его цель прихода сюда — выведать хоть что-то полезное.

Прикрыв глаза, он пожал плечами, снова изобразив легкую улыбку.
— Раз не отдашь, то ничего не поделать, — тягучим голосом проговорил он. — У тебя выло целое столетие подумать о его способностях, наверняка нашел что-то особенно ценное для себя...
Блондин поднял глаза на Айзена.
Они будто стояли перед огромной шахматной доской. На ней уже был сдвинут ряд фигур — ведь Киске прибыл сюда, попал именно в этот коридор и встретил лично Соуске, который тоже сам принял решение покинуть то место, где был, чтобы оказаться здесь, вести себя сдержанно и продолжать диалог. Со своего места двинулся черный слон в сторону белых фигур брюнета. Он первым начал эту партию.
«Твой ход, Айзен-сан».

Блондин замер в одном из пустых коридоров, оглядываясь по сторонам.
«Кажется, я потерялся...» — с тонкими нотками разочарования мысленно протянул он. Как будто вообще знал, куда ему идти (он же уже тысячу раз бывал тут, ага).
Пытаясь сориентироваться, он напряг внутренние ощущения, пытаясь найти источник энергии артефакта (хотя он не видел его уже десятки лет, он отлично запомнил, на какой именно «частоте» были волны его силы). Из этой поисковой операции (не увенчавшейся успехом) его выдернул прозвучавший где-то слева знакомый голос, заставивший что-то в груди сжаться и острыми иглами разлететься по всей душе.

«Айзен Соуске...» — будто молнией прошибает его виски мысль. Сердце пропустило один удар. Напряженный взгляд в пустоту на это мгновение, но уже менее чем через секунду он смог взять себя в руки.

— Кажется, я обнаружен, — виновато улыбнулся Урахара, скидывая капюшон и кладя руку на затылок. С легким смехом он перевел взгляд на внезапного собеседника.

«А ты изменился... Решил больше не прятаться за потерянным взглядом парня в очках и показать свою дьявольскую сущность?» — Киске невольно сжал в кулак пальцы свободно висевшей вдоль корпуса руки. Подсознание вновь окрасило яркими цветами воспоминания о той ночи. Раненные товарищи, не истекающие кровью, но поглощаемые густой «жидкостью», становящейся панцирями пустых. Их жуткий вой. Безумие и отчаяние. Улыбка Айзена. — «Не место и не время».

— Не думаю, что достоин твоих благодарностей, Айзен-сан, — продолжал улыбаться шинигами. А затем вырвавшийся вздох стер и улыбку с губ. — Не отдашь, значит. Вот как... — Урахара поднял на него спокойный взгляд, в котором чувствовалось послевкусие отвращения и... жалости? Да, кажется, что-то такое. Экс-капитану и правда в чем-то было очень жаль бывшего коллегу. Он полностью повернулся к нему лицом.

Прямо сейчас было несколько вариантов развития событий.

Вариант №1. Выхватить Бенихиме, резким шагом шинпо сократить расстояние по максимуму, нанести первый удар. Айзен, разумеется, успеет защититься или уклониться. После можно быстро применить какое-нибудь бакудо или способность «шибари» Бенихиме, поймать его. И снова нанести удар. Чем-нибудь помощнее. Тогда, 100 лет назад, он смог отразить хадо 90 уровня Тессая, так что нужно резче. Завяжется довольно ожесточенный бой. Его нужно больше сводить к битве на занпакто. Урахара мгновенно, будто листая страницы книги, которую держал за корешок, просчитывал вперед ход боя — удар, блок, кидо, удар... заканчивается реяцу. Дыхание сбивается. Прогноз: крайне пессимистичный. Вероятность получить серьезные повреждения — максимальная. Смерть — крайне возможна.

Вариант №2. Применить самое сильное бакудо, которое только знает. Сковать Айзена и, накинув обратно плащ, скрыться в коридорах. Пока есть еще немного времени, поискать хоугиёку. Как только выигранные секунды завершатся, даже при отсутствии успеха покинуть дворец и Уэко Мундо. Прогноз: нейтральный. Вероятность успеха в поиске — минимальная. Шанс получить хоть какие-то полезные сведения — почти нулевой.

Вариант №3. Пытаться завязать диалог с Айзеном. Учитывая его текущее поведение, может получиться. Однако истинные намерения оппонента неясны. Развитие событий — непредсказуемое. Шанс на успех — ниже среднего. Прогноз: нейтральный. В случае неблагоприятного развития событий прибегнуть к варианту №2. При невозможности — обороняться и пытаться уйти.

Все эти мысли вихрем проскользнули в голове натренировавшего свой разум Урахары. Взвешивая все плюсы и минусы на незримых весах, он решил остановиться на третьем варианте, особенно учитывая то, что первичная его цель прихода сюда — выведать хоть что-то полезное.

Прикрыв глаза, он пожал плечами, снова изобразив легкую улыбку.
— Раз не отдашь, то ничего не поделать, — тягучим голосом проговорил он. — У тебя выло целое столетие подумать о его способностях, наверняка нашел что-то особенно ценное для себя...
Блондин поднял глаза на Айзена.
Они будто стояли перед огромной шахматной доской. На ней уже был сдвинут ряд фигур — ведь Киске прибыл сюда, попал именно в этот коридор и встретил лично Соуске, который тоже сам принял решение покинуть то место, где был, чтобы оказаться здесь, вести себя сдержанно и продолжать диалог. Со своего места двинулся черный слон в сторону белых фигур брюнета. Он первым начал эту партию.
«Твой ход, Айзен-сан».

Он был в ужасе. С Малфоем отношения не ладились с первого курса, когда он, решив, что его отвергли и смешали с непонятно чем. Кто знае, что там было в голове у Драко, но с тех пор он так и искал повод подгадить Гарри. Но… В этот раз, после нападения на Кэти, Поттер был готов с ним нормально поговорить, а он схватился за палочку и даже бросил что-то очень похожее на Аваду. Убивающее заклятье в стенах школы?! Гарри мог бы обманываться, что защищался, но он вспомнил внезапно про заклинание, вычитанное на полях книги Принца-полукровки и выкрикнул. Было страшно.

Друзья советовали Гарри избавиться от книги, и он знал, кому ее отнести. Профессор Снейп, у которого Гарри до конца года должен отработать свое «плохое» поведение все ещё не был любимым преподавателем в Хогвартсе, но справедливости ради, Поттер более-менее перестал его воспринимать в штыки. Он ему помогает, а Поттер паршиво учился леггилименции как раз из-за того, что воспринимал Снейпа в штыки.

Из-за этого погиб Сириус.

- Давай его спрячем? – предложила Джинни, но Гарри, взяв учебник, ответил ей спокойно.

- Я отнесу его кое-кому, в Выручай-комнате может найти кто-нибудь ещё, - как нашли саму Выручай-комнату, так и учебник снова попадет не в те руки. Что, если бы изначально он оказался в руках Малфоя? Едва ли к Гарри кто-то так быстро прибежал на помощь. Интересно, Снейп как узнал?

Поттеру казалось, что все знают о том, что произошло, что все, мимо кого он идет смотрят на него с осуждением, презрением и были бы правы. Малфой, при всем своем дерьмовом характере не заслуживал такой участи. Гарри испугался, его до сих пор трясло, ведь он был в одном шаге от того, чтобы стать убийцей. И правда же, как он мог решиться использовать заклинание с подписью «от врагов»? Идиот, какой же идиот.

Войдя в кабинет, Гарри тут же увидел строгий, холодный, ледяной взгляд Северуса Снейпа и ему впервые от него стало не по себе. Если раньше ненависть этого профессора была неоправданной, только из-за того, что Гарри является сыном своего отца и до ужаса на него похожим, то теперь было за дело. Впервые за эти шесть лет Поттер встретил эту ненависть с чувством вины.

- Здравствуйте, профессор, - он подошел к столу преподавателя и положил на него учебник, который сделал его успешнее в зельеварении в глазах Слизнорта, - думаю, я должен отдать это Вам, - сказал он, не без сожаления все же, отрывая руку и взгляд от книги. Всё-таки там было много заметок в рецептах, которые помогли Гарри. Но все-таки стоит самому как-то научиться этой науке. Может, что и получится.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

С приближением к горе у Лив словно открывается второе дыхание. Путь сюда занял не так много времени, как они предполагали, — даже несмотря на встречу с йотунами, твердо решившими вызвать Тора на хольмганг, и громовержцем из Башни, отличавшимся от истинного сына Одина разве что рыжими волосами да наличием молота. Лив наблюдала за происходящим с несвойственным ей азартом, даже не подозревая, насколько глубоко успела проникнуться скандинавской культурой. Ей нравилось сжимать тонкими пальцами оплетенную рукоять меча, завтракать и ужинать под открытым небом, любоваться розовым ковром вереска в лунном свете.

Раскинувшиеся вокруг пейзажи помогали ей ненадолго абстрагироваться от мыслей, терзавших валькирию последние несколько дней, — и все они неизменно вились вокруг фигуры бога, ворвавшегося в ее жизнь яркой золотистой вспышкой. Бога тысячи обличий, матери ведьм, того, кто, по мнению асов, несет лишь разрушение. Почти все это время он был рядом: предлагал безумные идеи, на которые, кроме нее, никто не соглашался; огненными залпами расправлялся с никсами и зелигенами; любил так, как не любил никто в Мидгарде. Стоило Лив вспомнить о нем, как по коже бежали мурашки: она почти телом ощущала его прикосновения, таяла от воспоминаний и где-то в глубине души ждала новой встречи — чтобы броситься навстречу и наконец задать все те вопросы, что мучили ее изо дня в день. Локи занимал все ее мысли, и держаться становилось невыносимо трудно: оставаться на плаву, анализировать происходящее, защищаться. Иногда ей хотелось просто остановить это путешествие и провести хотя бы один день наедине с собой и своими переживаниями — лишь бы попытаться заглушить боль разлуки и хоть немного переболеть им.

— Физически, — думает она, — я стала сильнее, но морально…

Лив не привыкла признаваться в слабостях — особенно сейчас, среди веттиров, людей, далеких и от психологии, и от психотерапии. Глядя на спутников, справлявшихся со своими бедами в одиночку, словно Дон Кихот с ветряными мельницами, она понимала: здесь и сейчас ей остается только стать Бароном Мюнхгаузеном, вытаскивающим из болота и себя, и коня, полагаясь лишь на силу собственных рук да немного на удачу.

Подойдя к подножию горы, Ванадис останавливается и, развернувшись лицом к группе, просит устроить привал. Лив смотрит на нее с легким недоумением, прекрасно зная, что подруга за все это время, проведенное в непривычных для нее условиях, явно не устала. Дочь ванов, уловив ее настроение, снисходительно улыбается и, завоевав внимание спутников, начинает рассказывать о лабиринтах и знаках, оставленных на стенах, — тех самых, что помогут им выбраться из пещеры по ту сторону.

— Предусмотрительно, — с долей восхищения отмечает Лив, несколько раз мысленно повторяя, что голова змеи указывает на выход. Верить хотелось в то, что шанс разделиться стремится к нулю, но она слишком хорошо знала: злой рок настигает внезапно.

— Не запомнить сейчас стратегически важную информацию — все равно что обречь себя на вечные блуждания в этих лабиринтах.

От пронизывающего ветра спасали только разожженный костер, скудный перекус перед сном и плащ, все еще хранивший тепло тела. Обсудив все по нескольку раз и еще раз повторив на сон грядущий расположение рун на стенах пещеры, они легли спать, заранее определив порядок дежурств, по которому Лив должна была встать через несколько часов. Сон у нее выдался беспокойный. Она сильнее кутается в плащ и что-то бормочет во сне, растворяясь в образах, терзающих сознание; выискивая даже в видениях переливы рыжих волос; надеясь, что он вот-вот появится — как в прошлый раз, с задорной улыбкой и разговорами о планах сотворить новый мир, а она будет ластиться к нему, пытаясь урвать хотя бы несколько секунд единения, тепла его рук и его дыхания.

Пробуждение становится глотком ледяной воды. Она резко садится на траве, сминая дрожащими пальцами плотную ткань плаща, из последних сил пытаясь удержать в памяти образы, мелькнувшие во сне; и когда наваждение спадает, медленно выдыхает, выбирается из пут полуяви и заступает на дежурство, устраиваясь поближе к еще не погасшему очагу. До Асгарда Лив почти не видела снов — ни дурных, ни хороших. Теперь же, по мере пробуждения силы, видения становились все реалистичнее и осознаннее. Ей казалось, что они несут в себе какой-то смысл, только уловить его пока не получалось, а спрашивать было боязно. Где-то глубоко внутри уже прорастал страх: а вдруг ее просто не поймут? Она ведь всего лишь мидгардка, которой посчастливилось прикоснуться к великой силе Одина, — силе, осознать которую, увы, дано далеко не каждому.

— Локи наверняка знает ответы на мои вопросы, — с легкой тоской отмечает она, протягивая руки к языкам пламени и сгибая озябшие пальцы. — Но Локи здесь нет, и задавать вопросы некому.

Ночь выдается спокойной: только где-то в горах завывает ветер, играет листвой редких низкорослых деревьев, мягко касается порывами цветущих крокусов. Она подставляет лицо ветру и просто ждет, пока истекут ее два часа бдения, чтобы вновь вернуться в объятия Морфея и надеяться на мимолетное видение, которое не случится и этой ночью.

Даже темноты бояться лучше вместе
Скоро ей вообще не хватит места

Скалы — острые и скользкие. Пока Лив пытается покорить высоту, у нее сбивается дыхание и потеют ладони. Валькирия натужно выдыхает и изо всех сил цепляется за выступы, судорожно пытаясь понять, куда бы надежнее поставить ногу. Горы опасны: зазеваться, не найти опору — значит погибнуть. Она знала это еще до начала восхождения, но знание, как назло, почти ничем не помогало.

— Кто бы мог подумать, — недовольно произносит девушка себе под нос, — что для путешествий по мирам нужно еще и курсы по скалолазанию пройти.

Лиод, услышавшая ее возмущение краем уха, усмехается и немного замедляется, страхуя, в то время как Ванадис обгоняет их и уходит вперед, указывая на темный зев пещеры высоко над головами.

— Пещера очень красива изнутри, — бросает ветте через плечо. — Там есть стены из прозрачного хрусталя, а местами идти придется сквозь расколотые друзы аметистов. Давайте быстрее!

Она говорит с таким воодушевлением, что за слова, подхваченные ветром, невольно хочется ухватиться, словно за устойчивый выступ. Лив тепло улыбается подруге и ускоряет шаг следом, уже предвкушая своды, невероятные по своей красоте. И красота эта, открывшаяся ей сразу у входа, действительно поражает — несмотря на затхлость и пыль. Но, кажется, Ванадис не разделяет восторга мидгардки, замирая в проходе прямо под грудой тесно нависших сталактитов. Сагр, обходя сталагмиты, останавливается рядом с дочерью ванов, заметно напрягшись.

— Ты заплутала? — с оттенком сочувствия интересуется он, складывая руки на поясе.

— Нет! Это единственная пещера в этом пике, я не могла, — растерянно отзывается Ванадис, капризно поджимая губы.

— Странно все это, — Лив складывает руки на груди, оглядываясь по сторонам. Ситуация ей не нравилась и доверия не вызывала. Напряжение разливалось в воздухе плотным, едким облаком, будто до него можно было дотронуться рукой. Стук о камень в темноте и шаркающие шаги мгновенно привлекли внимание группы: Улль напрягся, вглядываясь во мрак и занося руку над колчаном, Тор перехватил молот поудобнее, Лив и Лиод, ощутив на теле броню, сжали рукояти мечей, готовясь к худшему; и, кажется, излишняя осторожность на этот раз не подвела.

— Я тебя ждал. Спасибо, что не подводишь, — из темноты вышел старец, опирающийся на посох. Они не видели ни его глаз, ни лица — лишь светлую бороду и плащ с меховым воротником. Издали он… казался обычным. Неприметным. В Мидгарде таких же стариков — пруд пруди.

— Исангрим? Ты нас ждал?! — Ванадис, видимо узнав мужчину, зашипела и попятилась назад. Лив же не ощущала ни страха, ни тревоги — скорее озадаченность. Тон Исангрима был спокойным: в нем не звучало ни угрозы, ни злости, словно он и впрямь ждал Ванадис и был готов к этой встрече. От этого на душе даже стало чуть теплее: может, они зря разволновались и спокойно доберутся до его дома?

Не меняясь в лице, он приглашает их идти за собой вглубь пещеры. Тор, по-прежнему держа молот наготове, ступает первым, заслоняя остальных широкой спиной. Лив держится сразу за Ванадис, взывая ко всем богам, чтобы встреча со старцем не обернулась очередной ловушкой.

— … мне надо было еще тогда сказать, что Глаз Одина у меня.

Хриплые слова старика отзываются в голове набатом — и, судя по всему, тревожат не только ее. Обернувшись через плечо, валькирия замечает, как вытянулись лица друзей. Сглотнув, она растерянно отводит взгляд вниз, лишь бы не споткнуться. Чем дольше Исангрим говорил, тем явственнее становилось ощущение, что обращается он словно вовсе не к ним; судя по молчанию, Ванадис тоже не понимала, к чему он ведет — и главное, зачем. В какой-то момент его речь, текшая спокойно и ровно, как река, оборвалась, и единственным звуком, нарушавшим звенящую тишину, остались удары посоха о камень да тяжелое дыхание путников. Оливия потеряла счет времени: ей казалось, что этот переход длится бесконечно. Смутное чувство тревоги медленно отравляло изнутри, и она всеми силами пыталась от него избавиться, до последнего уповая на добродушие старца.

— Если ты здесь ради ответов, ты в своем праве, — он неожиданно нарушил тишину, остановившись и развернувшись к компании. — Но я не думаю, что тебе нужны ответы, Локи.

Услышав знакомое имя, Лив чувствует, как внутри все сжимается. Ноги слабеют. Неужели он рядом? Идет следом? Слушает, впитывает каждое слово? Сердце в груди не замирает — вовсе останавливается. Потеряв всякую бдительность, она оборачивается на изумленные лица друзей, глупо надеясь увидеть блеск родных янтарных глаз. И в этот миг ей уже совершенно плевать, что пол под ногами трещит, осыпаясь мелкой каменной крошкой, забивающейся в перфорацию подошвы. Потеряв равновесие, валькирия падает на одно колено, едва сдерживая вой боли, и тут же второй ногой проваливается в дыру. Ни времени, ни сноровки, чтобы подняться, отпрыгнуть или броситься в сторону, у нее уже не остается. Испуганная, разъяренная от осознания, что они все-таки угодили в ловушку, Лив успевает лишь сорваться вниз вслед за остальными — навстречу, как ей кажется, неминуемой смерти. Единственным, кому хватает реакции что-то предпринять, оказывается Улль. Лучник выпускает стрелу в тот самый короткий миг между осознанием падения и ударом гравитации. Наконечник вспарывает воздух и проходит сквозь смеющегося старика, высекая искры в глубине пещеры.

Страх сковывает горло: она не может ни кричать, ни плакать. Только зло кусает губы, представляя, как выдирает волосы из бороды старика, и закрывает лицо руками, пытаясь сгруппироваться, — ровно до того момента, пока с глухим ударом не падает на уступ, выбивая воздух из легких. Вместо скулежа и крика — хрип. Хрип, полный боли, ненависти и ярости, переплетенный со скрежетом крепко стиснутых зубов; она из последних сил держится, чтобы не расплакаться от боли, разливающейся по всему телу.

В пещере тихо. Настолько тихо, что от отсутствия звуков падающих тел на нее накатывает новая волна ужаса. Слишком буйное воображение тут же рисует картины, не приносящие ни малейшей радости: искалеченные камнями тела друзей, изломанные, мертвые. Боясь поверить в это, она судорожно сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сориентироваться и хотя бы приблизительно понять, что делать дальше. Вспышка, озарившая пещеру, гаснет так же внезапно, как и появилась, а следом раздается глухой рокот, похожий на раскат грома, — настолько мощный, что внутри все сжимается еще сильнее. Интуиция подсказывает: ничего хорошего ждать от такого звука не стоит. Быстро оглядевшись, Оливия юрко протискивается в узкий проход — как раз в тот миг, когда в воздух взмывают клубы пыли, подхваченные стремительным потоком воздуха.

— Тор? — слабая надежда на то, что громовержец все-таки успел применить силу, позволяет хоть немного выдохнуть. Если это действительно так, остальные могут выжить — особенно если помнить слова Андвари о том, что время в Башне эфемерно и, по сути, не имеет привычного значения. Осознание того, что она осталась одна, пугает, даже несмотря на то, что она помнит о знаках, оставленных Ванадис. Здесь, в Башне, да и вообще в Девяти мирах, валькирия так и не привыкла к одиночеству. Сейчас оно воспринималось вовсе не как радость единения с собой; но оставаться здесь вечно она тоже не могла.

Тяжело вздохнув, Лив решает идти дальше — наощупь, в кромешной тьме, уповая лишь на каплю везения да удачу. Путь дается тяжело, и единственным ориентиром становится пурпурный отблеск в конце расщелины.

— Других вариантов нет, — зло пыхтит она, жалея, что при себе нет ни фонаря, ни зарядки для давно севшего смартфона.

Чем ближе к проходу, тем ярче светится россыпь камней: небесно-голубой отсвет цепляет взгляд, будто сама гора решила покрасоваться перед ней напоследок. Проход выводит ее на дно еще одной трещины в теле горы, и она, ведомая единственным возможным маршрутом, послушно бредет вперед, надеясь встретить здесь хоть кого-нибудь из своих.

— Локи? — периферийным зрением она цепляется за всполохи золота и застывает у самого края прохода, не веря собственным глазам, теряясь и чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Одним своим видом он выбивает у нее почву из-под ног — так сильно, что колени подкашиваются. В полумраке он выглядит плохо: осунувшийся, изможденный и, кажется, раненый. Лив судорожно выдыхает, хмуря густые брови, и тянет к нему руку, боясь, что он — очередное видение. Мираж, который вот-вот рассеется.

Удивительно солнечный день для Питера. Аж глаза слепит.
Забавный город - человек умер, а тут солнце.
А если наоборот праздник - так ливень. Или снег. Или снег с ливнем. В общем, сто и один вариант осадков, приправленных ветром.

Опираясь на ограждение набережной, Кощей курил, задумчиво разглядывая искры света, появляющиеся в волнах реки. Он отпустил водителя и оставил ключи от своей машины дома: не часто удается погреть старые кости, гуляя по северной столице, а тут такая удача, вот и решил прогуляться.
Повод для прогулки, правда, не очень.
Как уже сказано было выше - человек умер.

Нет-нет, не подумайте, колдуну было решительно похер на этого человека, пускай он и был его клиентом последние лет 20. И вот именно последнее слегка огорчало: такие потери для бюджета фирмы! Ведь эта мразь очень сильно не любила абсолютно всех вокруг и не доверяла решительно никому, так что по каждому поводу бежала в офис своих законных представителей. А теперь все, закрылась лавочка. Да еще и как не поэтично: пил-пил, спать пошел, с лестницы - вжух! - и шею сломал. Идиот невезучий.
В ответ на собственные мысли, делая затяжку, он чуть дернул бровями.
"Мда, как убога бывает человеческая жизнь. И смерть".

Потушив бычок о парапет и убрав его в карманную пепельницу, мужчина продолжил свой путь вдоль воды. Очки его сами потемнели от ультрафиолета (слишком медленно, так-то, надо новые купить), так можно было, не щурясь, осматривать окрестности.
Снующие туда-сюда люди, в суете проводившие каждый свой день, когда-то забавляли Бессмертного. Сначала он даже их понимал, пока были яркими воспоминания о смертности. Но потом они выцвели из памяти, унеся за собой и надменность (можете ли себе представить, какой уровень чувства превосходства рождается внутри того, кто знает, что точно переживет каждого, кто встречается ему на пути). И тогда он понял: на этом можно и нужно заработать. А его педантичность и любовь к деталям определили и сферу: юриспруденция. Копошащиеся в своих проблемах люди никогда не устанут сраться с соседями, не перестанут желать облапошить ближнего. Идеально.

Выдергивая себя из собственных мыслей, колдун останавливается.
"Мы же, собственно, на прощание идем... Или на отпевание... Древние боги, как они достали с этими ритуалами, зачастую практического смысла не имеющими. Да только кто ж мне поверит, если расскажу".
Легкая саркастичная улыбка.
За тупых всех людей он уже тоже не держал: ну если никак им недоступно истинное знание, то они не тупые; просто несведущие.
А ему (и ему подобным) так даже и лучше.
"Короче, цветы нужны, наверное..."

С этой светлой мыслью он достал свой старый смартфон.
Да, старая модель. Да, денег дохера. Но зачем, если и этот отлично работает?
И вообще: к чертям идите со своим мнением, его никто у вас не спрашивал.

Глянув карты, он построил маршрут через ближайшую цветочную лавку, которая не сильно сбила бы его с пути до конечного пункта назначения. Погода, конечно, хорошая, но и опаздывать как-то не к лицу такому серьезному... человеку? Ну, пускай, лицо же имеется, черепушкой не светит посреди улицы.

Когда он потянул дверь на себя, над ней звякнул колокольчик.
Что очень кстати, ведь в помещении визуально никого не было.
"Ладно, подождем, запас времени пока есть".
Кощей медленно пошел вдоль ваз с цветами, внимательно их разглядывая.
Что такого люди в них нашли? Может, он просто чего-то не видит? Может, на самом деле цвета у них ярче. Или запах какой-то иной, нежели он его слышит.
Загадка. Может, когда-то он ее разгадает, но пока она остается сложнее Древней магии (ну уж с ней как-то разобрался, как-нибудь и с букетами однажды справится).

"Что бы взять..."
Взгляд его замирает на белых каллах.
- Традиционно похоронный цветок... - срывается еле слышный шепот с его губ, но все же, кажется, его слышит возникшая в лавке девушка. - Простите мою грубость, не сразу вас заметил.
Колдун направляет свой пристальный взгляд на нее. Он всегда смотрит так, будто видит самую суть вещей, и большинству неловко от этого: они отводят глаза и пытаются быстрее избавиться от этого надзора. Но эта девушка не промах: кажется, ее вообще это не смущает.
- Простите еще раз, а мы не могли с вами встречаться ранее? Мне кажется, будто я вас знаю уже давно.

Звучит как флирт?
Как вы могли такое подумать.
Просто он и правда поймал себя на таком ощущении. Он точно никогда не видел это лицо (визуальная память у него была отличная, он только внешне дед). Но вот глаза... Зеркало души, ведь говорят, и неспроста. В этих очах явно чувствовал Кощей кого-то знакомого, с кем, кажется, вели беседы скучными вечерами. Или наоборот?
Жить веками сложно, иногда не помнишь, с кем медовуху пил, а на кого ее выливал.
Да и вдруг обознался. Или чья-то дочь, внучка, правнучка, пра-правнучка... Вы поняли, короче. Может, просто остался наследственный отпечаток какой-то давней знакомой (или знакомого), а эта прекрасная леди и вовсе его не знает.

- Не подумайте только лишнего, - спокойным тоном добавляет он, поправляя длинными пальцами очки. - Мне и правда думается, что я откуда-то вас знаю. А если нет, то на "нет" и суда нет. Мне, в общем-то, цветы нужны, только и всего.