Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?
 

Он был в ужасе. С Малфоем отношения не ладились с первого курса, когда он, решив, что его отвергли и смешали с непонятно чем. Кто знае, что там было в голове у Драко, но с тех пор он так и искал повод подгадить Гарри. Но… В этот раз, после нападения на Кэти, Поттер был готов с ним нормально поговорить, а он схватился за палочку и даже бросил что-то очень похожее на Аваду. Убивающее заклятье в стенах школы?! Гарри мог бы обманываться, что защищался, но он вспомнил внезапно про заклинание, вычитанное на полях книги Принца-полукровки и выкрикнул. Было страшно.

Друзья советовали Гарри избавиться от книги, и он знал, кому ее отнести. Профессор Снейп, у которого Гарри до конца года должен отработать свое «плохое» поведение все ещё не был любимым преподавателем в Хогвартсе, но справедливости ради, Поттер более-менее перестал его воспринимать в штыки. Он ему помогает, а Поттер паршиво учился леггилименции как раз из-за того, что воспринимал Снейпа в штыки.

Из-за этого погиб Сириус.

- Давай его спрячем? – предложила Джинни, но Гарри, взяв учебник, ответил ей спокойно.

- Я отнесу его кое-кому, в Выручай-комнате может найти кто-нибудь ещё, - как нашли саму Выручай-комнату, так и учебник снова попадет не в те руки. Что, если бы изначально он оказался в руках Малфоя? Едва ли к Гарри кто-то так быстро прибежал на помощь. Интересно, Снейп как узнал?

Поттеру казалось, что все знают о том, что произошло, что все, мимо кого он идет смотрят на него с осуждением, презрением и были бы правы. Малфой, при всем своем дерьмовом характере не заслуживал такой участи. Гарри испугался, его до сих пор трясло, ведь он был в одном шаге от того, чтобы стать убийцей. И правда же, как он мог решиться использовать заклинание с подписью «от врагов»? Идиот, какой же идиот.

Войдя в кабинет, Гарри тут же увидел строгий, холодный, ледяной взгляд Северуса Снейпа и ему впервые от него стало не по себе. Если раньше ненависть этого профессора была неоправданной, только из-за того, что Гарри является сыном своего отца и до ужаса на него похожим, то теперь было за дело. Впервые за эти шесть лет Поттер встретил эту ненависть с чувством вины.

- Здравствуйте, профессор, - он подошел к столу преподавателя и положил на него учебник, который сделал его успешнее в зельеварении в глазах Слизнорта, - думаю, я должен отдать это Вам, - сказал он, не без сожаления все же, отрывая руку и взгляд от книги. Всё-таки там было много заметок в рецептах, которые помогли Гарри. Но все-таки стоит самому как-то научиться этой науке. Может, что и получится.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Отчет совсем вскоре покоился на столе у босса. На рабочем месте было пусто, что, в прочем, не удивительно и даже в некотором смысле привычно, ведь начальник отдела имел привычку слегка задерживаться на обеде, в лучшем случае на часа 2, а то и почти до конца рабочего дня, если настроение его было особенно паршивым. Так или иначе, для Ким Докчи так было даже лучше - можно было лишний раз не встречаться с кем-то из местных напыщенных личностей, смотрящих на простых рабочих с высоты своего поста.

Слабо потирая ладонью лицо, юноша все еще пытался отделаться от мысли о невольном столкновении в коридоре.
"Черт возьми, он точно достаточно извинился перед тем, в кого врезался? А в прочем, кто вообще это был? " - в разуме смутно вспомнился образ человека где-то на голову выше него и слова извинений. Хотя в последнем Докча уже не был уверен на все 100%, но... на душе немного полегчало от мысли, что кажется тот "некто" не пострадал.

Пальцы плавно обхватили прохладный металл дверной ручки и парень вошел в пустой игровой кабинет. Здесь все было так же, каким это место оставил ранее куратор стримера, ну, или почти так же. Бегая глазами по комнате и оставленным запискам, юноша осторожно убирал стикеры один за другим, аккуратно складывая их в своих ладонях. Подойдя ближе к столу, он наконец заметил сменившуюся заставку. На фоне синей светлым пятном распласталась фигура кальмара.

- Это даже... забавно что ли? - почему-то не ощущая обиды на такую маленькую шалость в ответ на его подколку с рыбой, Докча выключил компьютер, прислушиваясь к замедляющемуся ходу охлаждающей системы в блоке. Пальцы ловко сорвали оставшиеся стикеры с рабочего стола, не тронутая бутылка была взята с собой, а свет в помещении снова выключен. В ближайшее время, эта комната будет свобода.

Крутя в руках записки, что он оставлял Ю Джунхеку, Докча слабо хмыкнул, подумав о маленькой, крайне глупой идее вырезать из этих бумажек форму лунной рыбки. Скомканные листочки были закинуты в урну, а в чат к стримеру отправилось несколько новых сообщений.

[15:09] "Добрый день, стример". - эти слова пальцы отбивали уже как-то машинально. И не смотря на множество идей, копошащихся в голове парня, пока что содержания сообщений можно было кратко описать как:
"1. Напоминаю о написании поста о вашем официальном зачислении в сотрудники МиноСофт.
2. Прошу вас заполнить анкеты. Это необходимо не столько компании, сколько сделано для вашего же комфорта в работе и сотрудничестве. "
Основные моменты в работе были затронуты, а потому в ближайшее время, Докча мог только заниматься отчетностью и рекламой в отношении солнечника. Это конечно не значило меньше работы, однако, возможно, теперь не будет таких скачек вперед-назад по поводу того, за что бы ухватится сегодня в оформлении своего стримера как кого-то действительно достойного внимания.

Плюхнувшись за стол, Ким Докча погрузился в чтение сообщений от модерации канала Ю Джунхека.
[Модератор 1. "Узник золотого обруча" сообщает]
- Да, фееричное вчера было появление у нашего новичка. Мне даже стало чуть более интересно наблюдать за движем. Лол.
[Модератор 4. "Будда в отпуске" сообщает]
- Не считая того количества банов, что мне пришлось раздать, атмосфера и правда стала довольно... буйной. Я бы предпочел, чтобы новичок не разжигал новых конфликтов и не запускал лишних паст, и так работы хватает. >:с
[Модератор 3. "Под звездным пологом" сообщает]
- Иногда меня забавляет насколько древними методами ты выказываешь свое недовольство. Кажется с тебя уже песок сыпется, не думаешь?
[Модератор 4. "Будда в отпуске" сообщает]
- Да какое тебе дело, как я выражаю свои эмоции? =.=
[Модератор 2. "Бутыль спиртного" сообщает]
- Так, дамы, не ссоримся. А то наш стример не в настроении и его гнев обрушится на наши головы, ух-ху!

Наблюдать за общением этой четвертки было забавно, тем не менее, парень уже успел изучить кто из них какие функции выполнял:
"Узник" был тем модером, который вмешивался только в случаях крайней необходимости и по прямым запросам Ю Джунхека. Он составлял простые, но понятные опросы во время стрима и голосования. Изредка постил ссылки, но делал это как-то уж очень лениво, в отличии от колких комментариев, которые он изрядно сыпал как в сторону самого стримера, так и обращая свою немилость на его сокомандников.
"Будда" самый общительный и доброжелательный модератор. Он вводил в курс дела новичков, рассказывал о произошедшем и... по глупости часто попадался на глупые текстовые шутки. Тем не менее, он отлично справлялся с фильтрацией чата от спама и придурков. Даже досадно, что Докча слету попал в немилость такого трудолюбивого человека...
"Под звездным пологом" был самым редким гостем. Кажется, он даже не на всех стримах бывал, но судя по реакции, которую вызывали его баны совсем отбитых пользователей, народ его уважал и иногда даже просил о личном бане, лол. Кажется, у этого парня была своя фан. база среди зрителей Ю ДжунХека.
"Бутыль спиртного" был неким диджеем всей вечеринки стримов. Так же постоянный наблюдатель за чатами, охотно подхватывающий пасты и шутки. К слову, он был одним из тех, кто пару раз закинул в чат несчастную рыбу, так схожу со стримером лицом. Но в большей степени его роль была следить за скоростью стрима, проверять его технических показатели и конечно же ставить музыку.

Докча еще думал о то, как он будет вписываться в общество этих довольно активных ребят. В своем модерском чате они общались между собой куда более бойко, чем в сообщениях стрима, хотя и там не редко кидали друг другу приветствия, если замечали присутствия знакомого. Так или иначе, нужно постепенно вливаться и в этот коллектив...
[Модератор 5. "Демонический кальмар" сообщает]
- Всем привет, приношу извинения за то, что так без расшаркиваний вчера уложил чат. Но не обещаю, что это не повторится. Нужно было как-то внести в общество новые стикеры.

В чате на время повисла гробовая тишина....

Кулак прилетает в скулу, Хао отшатывается - ему прилетает не только костяшками, но и духовной силой, чистой яростью - и смеётся. Вихрь чужих эмоций кружит голову, от своих же он и вовсе будто бы пьянеет, и ему так хорошо - впервые в этом холодном и диком мире хорошо. Энергии поглощённых Они хватает, чтобы наконец хоть немного согреться, утолить этот изматывающий голод, и на контрасте этих двух моментов Хао ведёт так, как не вело от первого единения с великим духом огня.
Не то чтобы он в состоянии сравнить, конечно.

Хао смеётся и получает ещё один удар, но даже не тянется перехватить руку, удержать, остановить - запоздало чувстует желание прижать к себе, но Хао приходит в себя и видит - она уже не справляется, уже опустилась на землю, он её удержать - поддержать - не успел.
Холод несостоявшегося прикосновения проходит волной по его странному телу, но Хао слишком хорошо, он не думает сейчас ни о нависшей угрозе, ни об обратном отсчёте до прибытия нового отряда, ни о непростом пути впереди.

Анна всё повторяет свой вопрос, и Хао не в силах удержать улыбку, хотя скулы порядком саднят. Он на пробу пару раз двигает челюстью, обхватывает нижнюю пальцами, слышит щелчок, но почти не чувствует боли. После нескольких недель в этом мире он чувствует себя почти всесильным от двух поглощённых демонов - как и всегда, всё решает не абсолютное значение, а разница в силе - с другими и с собой прошлым.
Анна посылает его в ад, и впервые мысль о чудовищных для новичков и родных для Хао кругах Великого духа горчит.
Хао стал сильнее, но всё ещё не чувствует связи с ним. Хао всё ещё не уверен, что сможет туда вернуться.

- Если бы я только знал, что ты так меня ждёшь, Анна, - выделяет имя и чуть морщится - челюсть всё ещё ноет, - и не договаривает очевидное. Хао слишком наслаждается силой, моментом, встречей и самим собой, чтобы смолчать, удержаться от наглости. Ему бы поостеречься новой волны ярости, поберечь челюсть и другие не менее ценные места, но он знает - если что, следующий выпад поймает. Успеет прочувствовать сейчас особенно чутким к чужому фурёку нутром и подготовиться. - Но и ты не особо-то меня звала. Так что я, можно сказать, заранее.
И это правда - Хао принял, как данность, что его пробудили за добрую сотню лет до грядущего турнира, без ложной скромности посчитал, что именно сейчас этот мир нуждается в нём больше, чем когда-либо, но всё ещё не мог не ворчать, что по чужой милости ему приходится существовать во времени, когда на Земле нет связи с Великим Духом.
Ему просто не с чем сравнивать, чтобы понять, что дело не только во времени.

Он подходит ближе, садится на корточки напротив итако, сквозь новую внешность видит привычное, всё ещё детское лицо.
- И вот он я, здесь, перед тобой в этих трущобах. Что мы будем делать дальше? - у него был план, у него всё ещё есть план, но ни в одном из (двух с половиной) продуманных вариантов, ни в одной самой наивной и самоуверенной фантазии он не предполагал, что первым же шаманом, которого он встретит, окажется Анна. Теперь не придётся разгадывать местную систему и технику, Хао отчего-то не сомневается - не придётся искать укрытие. Не придётся больше быть одному.
Он спрашивает, какой у них следующий шаг. Смотрит пристально, взгляд не отводит, вслух не произносит: ты со мной?
Не спрашивает, но ответ ищет в каждом вдохе.

Несколько напряженных дней в дороге на базу захватчиков и обратно, потом еще и защитное сражение у академии сказались на Такуми не самым приятным образом. Он старался смотреть позитивно на ситуацию — проспал всего-то одни сутки, судя по объявлению Сирея про славное утро девятнадцатого дня. Сейчас потерять сознание на большее время было недоступной роскошью. Именно с такими мыслями Сумино прижимал к груди подушку, смотря на потолок. После объявления ему хотелось поспать еще часик. Может, сразу до обеда. В запредельных и неприличных мечтах школьника — до следующего утра. Но время и проблемы его ждать не будут. Недовольно застонав в подушку, смиряясь со своей нелегкой судьбой, Такуми все же поднялся, потащив тело в душ.

Постепенно события дней укладывались в голове плотными кирпичиками, пока Сумино пытался не вывихнуть челюсть от очередного зевка. Внезапный ранний синдром отторжения Нозоми, планы по тому, как мирить её с Курарой. И минус два командира. Впору было нарисовать себе стенгазету, где можно было бы вычеркивать одного командера за другим. С гордостью. Пока гемоанима врага достается их отряду, ситуацию можно назвать контролируемой и благополучной. Да даже положительной! Еще и от В’екснесс не было каких-то подстав на данный момент. Все ребята живы, ничего не предвиденного не происходит.
— Если всё будет идти так, как сейчас, то точно все получится. Главное — не опускать руки! Сначала надо разобраться с Осузуки и Кирифуджи. Вроде бы наша неподражаемая и великая Осузуки должна была сказать найти кое-что Магадори. Она хотела как раз их помирить. А учитывая, что уже прошел день с последней битвы и все отдохнули, сама Магадори на утренней тренировке. Еще успею позавтракать. Просто отлично!

Оставив свою комнату, Такуми поспешил на привычный обход академии. Эта рутина помогала ему быть собранным и знать, кто где чем занят, кому нужна помощь. С самого начала, еще до завтрака и уже бодро переставляя ноги, Сумино сразу же направился в зал казино к гифт-о-матику. Поддерживать друзей подарками был один из способов проявления заботы. А зная, кому что нужно, кто не против трех фигурок котят, а кому лучше достать что-то полезное, Такуми легко мог получить немного внимания, информации и помощи. Правда, само помещение таки располагало потерять за игровыми автоматами пару часов. Это самая бесполезная трата времени, но взгляд Сумино зацепился за две вишенки из трех на одной из слот-машин. Досадливо. Подавив свое желание проиграть день в этой обители азарта и размышляя, что он хочет на завтрак, лидер отряда рассматривал монитор гифт-о-матика. Найти нужное, натыкать параметры и постараться не уснуть, пока подарок не будет готов. Простая инструкция действий, заставляющая стоять Такуми на месте даже не покачиваясь. Благо веселый перезвон игровых автоматов не давал мыслям сосредоточиться на чем-то угнетающем. Постукивая кроссовком по полу огромной подарочной коробки, Сумино тут же забрал изготовленное. Теперь-то, наконец, можно всех проведать и позавтракать.

Обход был быстрым. Такуми торопился, потому заглядывал в классы и комнаты мельком, пока спускался этаж за этажом. Только перед спуском с третьего забежал в штаб и забрал инфьюзер, поздоровавшись с Сиреем, но тот его задержал. Конечно же, похвалил за успешное завершение сражение с командующей Пакрон, выдав пару напутственных мотивирующих слов. Кое-как отвязавшись от командующего офицера, потратив время его лекции на осмотр карты близлежащей территории, проверяя направление, Такуми поспешил сбежать на лестницу на этаж ниже. Там заглянул в комнаты и прошелся по внутреннему двору насквозь, быстро осмотрев помещение сада. Не остановившись, махнул рукой Эйто в клетке. Тот был на месте, а значит, можно дальше идти дню своим чередом. Сразу стало как-то спокойнее.

Оказавшись на первом этаже, Сумино поспешил сразу в кафетерий. Пусть он и встал пораньше, но это были «пораньше» по его собственным меркам. Рассчитывать застать больше людей за завтраком было чем-то нереальным. У двери он столкнулся с Даруми, а в самом помещении застал только близнецов Цукумо. То, что ребята второго кампуса, несмотря на ситуацию, скорее всего, начинают свой день с тренировки, было самым вероятным. Нозоми нигде не было видно, даже в полумраке биолабы только Югаму нашелся. Может, она у себя в комнате? Потом надо бы уточнить.
— Ребят, а вы не видели Магадори?
Како и Има подтвердили его предположение о том, что Кёшика сейчас в зале для тренировок. Покивав брату и сестре, Такуми отказался угоститься их особым завтраком, даже не желая знать, что именно они сейчас там намешали. Доедая тост с джемом на ходу, Сумино покинул кафетерий.

Чувствуя, что более-менее проснулся, лидер отряда пошел на проверку первого этажа. Замер около дверей мастерской ненадолго, прислушиваясь, что там внутри творится. Было даже на удивление тихо, а Курара нависала над какими-то чертежами. Решив её не беспокоить, Такуми отошел от двери. На парковке возилась Цубаса, классы были пусты, а женские туалеты лидер отряда проверять уж не стал. Только заглянул в мужской, осмотрев свое отражение в зеркале.
Перед входом в спортзал Сумино заглянул еще в ту комнату со странными капсулами. Там было как всегда темно, пусто и тихо. В самом спортзале тренировались Моко и Кёшика. Лидер отряда замер прямо у двери, глядя на отработку одного из реслерских приемов Моджиро на манекене. Такуми просто порадовался, что он не часть этой тренировки и не её спарринг-партнер. Оставалось аккуратно забрать Кёшику. Он помахал рукой девушкам.
— Вижу, вы с утра пораньше бодры.
Сумино улыбнулся. Это было уже далеко не раннее время, но лидера это будто не смущало.
— Магадори, можно тебя? Хочу обсудить ну… те наши планы.
Спрятав руки в карманы куртки, где лежала небольшая запечатанная коробочка, Такуми рассчитывал получить немного внимания. Всё же за пределы академии выбираться надо пораньше, чтоб осмотреть и всё успеть.

Внутри Джун Хо медленно закипает злость. Она наполняет по капле его тело и душу, оседает горько где-то на кончике языка. Как будто бы яд этого места проник ему под кожу, поселился паразитом еще четыре года назад. В тот самый момент, когда детектив Хван задушил рабочего и сбросил его тело в залив, отправляя вместе с ним туда же свое служебное удостоверение, а сам переоделся в его костюм.

Будто бы вирус, прошедший период инкубации, и вот уже наконец-то жахнул по организму, полностью меняя человека. Джун Хо чувствует этот вирус, этот яд и свою злость. Хмуро смотрит на человека, которого когда-то называл своим старшим братом.
Он жаждал этой встречи и одновременно ее боялся. Не Ин Хо, конечно же, боялся.
Боялся этого взгляда, сказанных слов и своего возможного разочарования. Этот страх неизвестности был куда опаснее, тяжелее и невыносимее реальности в данную минуту. Хуже, чем весь спектр чувств, которые Джун Хо испытывает сейчас.

Как будто бы в этом темном коридоре перед запертой дверью они заодно. Будто бы заблудились где-то в лесу неподалеку от дома и теперь в темноте пытаются найти туда путь. В тепло, к свету, ко вкусному какао и пульгоги, приготовленном рукой матери. Домой, в безопасность и привычную обстановку.
Иногда Джун Хо кажется, что такое когда-то уже было.
Иногда он уверен, что подобное приключение ему приснилось в кошмарном сне. Возможно, прямо перед выпускными экзаменами и присягой. Или в армии? Черт его разберет. Было или не было — уже слишком много времени прошло.

Это чувство — всего лишь иллюзия, которую безжалостно режет реальность. Они вовсе не заодно. Его брат — преступник, который отвернулся от закона, от своей семьи и выбрал прислуживать толстосумам, которым не хватает развлечений. Вот как на самом деле обстоят дела.
Эти игры изменили Хван Ин Хо до неузнаваемости, и он перестал быть тем человеком, которого знал Джун Хо. Больше не старший брат, который взял на себя воспитание младшего, уважая при этом свою мачеху. Больше не любящий муж, всеми силами желающий помочь умирающей беременной супруге. Теперь-то он даже не приходит в поминальный зал на кладбище. Не был там ни разу за эти девять лет — цветы от самого Джун Хо, от мамы, но не от него.

Ин Хо даже предпочел не прощаться с ними. Он просто выбросил свою обычную жизнь и выбрал новую. Что же с ним случилось на этих играх? Что превратило старшего брата в подобного равнодушного ко всему ублюдка?
Джун Хо задавал себе подобный вопрос не раз с тех пор, как открыл глаза после комы. Прокручивал каждую секунду их недолгой встречи перед глазами. Анализировал взгляд, тон голоса, жесты и поджатые губы. В этом всем не было ответа, но детектив его отчаянно искал, мешая личные эмоции с профессиональной деформацией.

Ему казалось, что так будет лучше. Он снова найдет этот гребаный остров, а капитан Пак ему поможет. Джун Хо найдет брата и дорвется до всех ответов на вопросы, которые мучают его по ночам. Как всегда, все вышло совсем не так, как представлялось.

Хуже всего, что Ин Хо не умер внутри. Всего лишь изменился до неузнаваемости. Перед ним не его брат, не другой человек внутри вместо него. Перед ним все худшее, что было внутри Ин Хо, оно вылезло и вытеснило лучшее, даже несмотря на крупицы его прежнего.

Может быть, под личностью холодного и жестокого Фронтмена где-то еще спят остатки его старшего брата. Может быть, до него даже возможно достучаться.
Только вот Джун Хо понимает — у него это не получится. Нет сил, нет решимости, нет никакого желания это делать. Фантомное покалывание в области почки пытается напомнить ему про его цель, но детектив Хван лишь беспечно отмахивается. Кажется, он действительно устал и с него хватит.

— Не полагаю, — отзывается столь же холодным и равнодушным тоном, которым с ним разговаривает Фронтмен. Единственный комментарий, который Джун Хо оставляет на его слова про остров. Разумеется, за все эти годы, в которые существуют эти адские игры, кто-то мог пробираться и уже никогда не покидать это место. Такого человека могли застрелить и выбросить в пучину, как Ин Хо поступил с ним. Разве что стреляли более прицельно — прямо в лоб, чтобы уж наверняка. Возможно, его пускали на органы, как тех несчастных, кто не прошел игру.

Он окидывает Фронтмена тяжелым и мрачным взглядом. Почти ничего не выражая больше. Джун Хо прячет злость, разочарование и боль (да когда же ты уймешься уже, скотина?!) в самой глубине себя, позволяя себе оставаться спокойным. Пока что они заодно, им нужно покинуть комплекс до взрыва. Когда они окажутся на берегу, что будет тогда? Ин Хо закончит начатое четыре года назад и прикончит ненужного свидетеля? Джун Хо нейтрализует его, свяжет и отвезет в свой участок или любой ближайший?

У него серьезные проблемы с комиссаром, который не верит «бредням про остров». У его начальника те же самые проблемы из-за него. Пусть его увольнение переоформили в бессрочный отпуск, будет ли возможность восстановить все, что он сам похерил из-за своих поисков брата? Когда-то ему казалось, что это все того стоит.
Теперь же Джун Хо совсем в этом не уверен. К черту, будет смотреть по обстоятельствам. Начиная с этой же секунды.

— А ты себя считаешь невероятно умным? — он усмехается, кривая ухмылка ползет по лицу в сторону левого уха, но застывает где-то на середине щеки уродливой маской.
Больше Джун Хо ничего не говорит, но послушно отходит в сторону подальше от двери, наблюдая. Забавно, если у Фронтмена был способ открыть эту дверь с самого начала, зачем же был этот тест? Видимо, этот человек, что однажды еще его братом прибыл на эти игры, не может перестать в них играть ни единой минуты.

Джун Хо не спорит также и после открытия двери, лишь молча следует за человеком в черном плаще, отстраненно глядя ему в спину. Фронтмен сливается с обстановкой, но тусклый свет оранжевых фонарей очерчивает его фигуру. Когда-то Джун Хо без колебаний шел за братом, целиком и полностью ему доверяя. Даже теперь он не может прекратить за ним идти, но уже потому что альтернативы нет.
Джун Хо, возможно, был готов умереть и допускал такое развитие способностей, но теперь из принципа хочет выжить. Собрать свою разбитую на осколки жизнь. Склеить, как когда-то любимую чашку, и попробовать сделать пригодной для себя. Уже не будет как раньше, но, возможно, все когда-нибудь наладится. Лет, например, через десять.

Развилка приводит их к решетке, и Джун Хо буквально инстинктивно дергается назад, когда у него пытаются забрать винтовку.
— Не собираюсь, разумеется, — он снова позволяет себе посмотреть ему в глаза. Дерзко, с вызовом и так же мрачно, как и до этого. Джун Хо хотел бы добавить «Я же не убийца», но не собирается обманывать ни себя, ни этого человека. Он уже убил четверых людей, принес их в жертву своим идеалам и надеждам, а жертвы оказались не оправданы. Это его проблема, и ему потом с этим жить, но подумает об этом Джун Хо в более спокойной обстановке. И в одиночестве.

Поколебавшись, он вспоминает про свой револьвер, спрятанный во внутреннем кармане куртки, и все-таки прислонил винтовку к стене, прежде чем протиснуться сквозь прутья.

Свежий воздух после катакомб слегка кружит голову. Джун Хо с наслаждением вдыхает его вместе с капельками соленой влаги от залива. Где-то здесь есть пара шлюпок, на которых можно выбраться с острова. Где-то вдалеке слышны голоса — видимо, эвакуируется персонал, либо эти ВИП-гости. Не разобрать, корейская речь или английская. Джун Хо даже не старается это сделать.

— Зачем же ты ее тогда оставил? Чего ты этим хотел добиться? — злость, накрывшая Джун Хо, уже отступает, оставляя только усталую горечь. Как бы он ни старался, скрыть ее не получается. Она вырывается из его нутра и повисает между ними в воздухе, как грозовые облака в небе. — Я искал тебя все пять лет с тех пор, как ты пропал. Цеплялся за малейшую зацепку, за любой призрачный шанс. Я не строил иллюзий, что обязательно найду тебя живым и здоровым, пусть на это и надеялся.

Он замолкает всего на минуту, взвешивая все «за» и «против». Следующую фразу произнести все еще тяжело. Как будто бы, пока это не прозвучало вслух, еще есть шанс изменить реальность и сделать вид, все иначе. Оставить надежду на лучшее.
Хватит уже бегать от этого. Хватит позволять несказанному растягивать эту моральную пытку и отправлять его на дно.
— Я был готов к тому, что могу найти твои останки и подтверждение, что ты действительно мертв. Лучше бы так и было, — в самый последний момент голос предательски дрогнул, наполняясь горечью все сильнее.

Правой рукой Кира обнимала сидящую рядом Алису, левую прижимала к ране. Ребята вжимались в стены по периметру, наблюдая за происходящим. Глот исчез и хотелось верить, что навсегда. Но остался космион, пульсирующей сферой разраставшийся в центре комнаты. Ему требовался носитель, а без него неизвестно, какого масштаба мог произойти коллапс. Пространство уже дрожало и гудело, то там, то тут мелькали фрагменты будущего. Две временные линии сталкивались друг с другом, желая то ли смешаться, то ли заместить друг друга. Нужно было это остановить.
— Космион нестабилен без носителя — выкрикнула Кира, стараясь перебить окружающий шум.
Времени на долгие рассуждения не осталось — надо было действовать уже сейчас. Селезнева собралась с силами, повернулась к дочери, поцеловала в голову и решительно встала. Гравитация космиона отталкивала, но нужно было идти вперед — на кону были не только жизни присутствующих, но, возможно, всей планеты. Идти было тяжело, словно пробираясь через бурю, но медленно расстояние сокращалось. И вот уже бушующий сгусток энергии был совсем близко. Кира вытянула руку и обернулась. Ее маленькая змейка... Да, уже не такая маленькая, конечно, но для матери она всегда будет малышкой. Они только нашли друг друга, но снова приходится идти на крайние меры. Что случится, когда космион окажется у нее, Кира не знала, но поступить иначе не могла. Не было времени на прощания и извинения. Всего один быстрый взгляд назад и решительный рывок вперед. Но вдруг что-то изменилось. Космион, которого она уже почти коснулась, дернулся и, выскользнув буквально из пальцев, поплыл в сторону. Проследив за ним, женщина увидела Колю — он решился помочь и своенравный артефакт выбрал его.
Давление гравитации исчезло и Кира, вынужденная наклоняться вперед, чтобы ему сопротивляться, рухнула на колени, вовремя успев выставить руки и упереться ладонями в пол. Пространство вокруг задрожало, что-то кричала Алиса, а потом все исчезло. Пол под руками был не такой, как в квартире Герасимовых, но чистый, без следов вековой пыли и разрушений. Да и в целом вокруг было светло. Селезнева осмотрелась. Обстановка вокруг изменилась: исчезла прежняя мебель и шторы на окнах, в комнате висели миниатюрные проекторы, вдоль стен стояли интерактивные панели. В окно светило яркое солнце, а за стеклом маячил Вертер.
Когда Кира училась в школе, ее класс водили в музей Ефима Королева. Тогда весь этаж был отдан под нужды музея. Сама экспозиция находилась непосредственно в квартире Королева, а в других размещались служебные помещения — архив, кабинеты сотрудников, интерактивные зоны. Похоже, что квартира Герасимова была превращена в последнюю.
Кажется, это было то будущее, за которое боролась Кира — светлое и не извращенное Глотом. Женщина облегченно выдохнула и села на ноги, все еще упираясь руками в пол, снова потянулась к ране, медленно выпрямляясь. День только начинался, а все случившееся уже измотало ее настолько, что сил почти не осталось. Она обернулась к дочери.
— Ты как, Змейка?
Сложно было представить, что сейчас переживает Алиса — они слишком давно не виделись и Кира понятия не имела, какой выросла ее девочка. Однозначно, она осталась все такой же храброй и готовой прийти на помощь нуждающемуся. А еще она явно успела сблизиться с Герасимовым, который теперь остался в прошлом. Первая любовь или просто увлечение? Странно об этом думать, когда с одной стороны твоя дочь, которую помнишь малышкой-первоклассницей, а теперь внезапно это почти взрослая девушка, а с другой твой же ученик, раздолбай и баламут. Хотя, хороший в целом, юноша, что подтвердил его поступок с космионом. Разве что, сам Коля эту всю кашу и заварил.

Санса привыкла делать то, что от неё просят. Таких как она называют «лёгкими» детьми — исполнительными, понимающими, делающими всё с первого раза идеально. Такие дети послушны настолько, что не вызывают ни у кого тревог, ведь они умны, осторожны и ни за что не рискнут расстроить родителей — Санса была такой; но мало кто знает, что не всегда. Она и сама забыла это приятное чувство, которое доставляет ребячество и баловство, забыла, откуда у неё едва заметные шрамы на коленках и что под копной рыжих волос прячутся стежки мейстерской иглы — в далёком детстве девочка расшиблась об камень, упав в ручей во время вылазки с Джоном на охоту за ящерицами. Об этом знал разве что сам Джон, что вёл рыдающую Сансу за руку к мейстеру Лювину, Робб, в ужасе утиравший рукавом кровь, залившую половину лица, сам мейстер и мама, леди Кейтилин. Ах, как же мама была напугана, Сансе даже примерещились слёзы, вставшие в уголках её глаз, и тогда, будучи ещё совсем крохой, она решила, что больше никогда не заставит маму плакать.
Да, Санса привыкла делать то, что от неё просят и ждут. Привыкла настолько, что совсем забыла, каково это — принимать свои собственные решения. И сейчас она идёт туда, где должна заниматься Арья вместе с её браавосийцем-учителем, чтобы сделать то, что от неё хочет отец и даже сам король Роберт. Она не посмеет разочаровать ни первого, ни уж тем более второго… Однако каждый раз столкновение с сестрой и её непокорностью тычет Сансу лицом в её собственную ведомость и слабость; если бы в ней было достаточно сил, она бы призналась хотя бы самой себе в том, что страшно завидует Арье. В том, что ей спускают с рук её шкодливый необузданный нрав, перекладывая весь груз ответственности за честь семьи на старшую сестру, пресекая её поползновения в сторону чего-то менее размеренного, чем чтение, учёба и вышивание. Санса усидчивая и вечера, проведённые в компании книг или пяльцев с шёлковыми нитями, приносят ей удовольствие, но она бы солгала, если бы сказала, что её не гнетёт лёгкая тоска, с которой она выглядывает в окно своей горницы, наблюдая, как братья опять уносятся куда-то за пределы замка вместе с младшим Грейджоем. А иногда и вместе с Арьей, которую если и будут ругать, то не так яро, как ругали бы Сансу — едва ли младшая это, конечно же, понимает, но старшей от этого обидно не меньше. Но на то она и старшая, чтобы первой идти на уступки. И первой приглашать вместе повеселиться — что-то ей подсказывает, что приглашение самого короля Роберта на всамделишную охоту приведёт Арью в восторг.
Когда Санса приходит к условленному месту, то замирает, оставаясь в тени за приоткрытой дверью. Учитель танцев Сирио обучал Арью отнюдь не танцам, хоть и назывался водным плясуном — и хоть со стороны этот урок выглядел так, будто на нём ничему не учат, Санса ощущала напряжение, витавшее в воздухе. Спрятавшись за углом, она смотрела на напряжённое лицо Арьи, на то, как дрожат натянутыми струнами её конечности, и девочке кажется, будто у самой неё мышцы загудели не меньше — неприязненная молния проскочила по инстинктивно затрепетавшим жилкам. Она замирает, гадая, уронит ли сестра палку, которая нет-нет, да опускалась ниже положенного уровня, и даже не заметила на себе внимательный взгляд чёрных колючих глаз. Санса едва удержалась от того, чтобы ойкнуть, но зато успела поднести к губам указательный палец, изобразив взглядом мольбу — Сирио всё понял и внял просьбе внезапной свидетельницы этого урока. Решив, что не будет больше ждать и мешать, девочка оставляет Арью наедине с её напряжением, палкой и учителем, а сама отправилась в сторону псарен, где, как она слышала от служанок, сегодня рано утром ощенилась крупная трёхцветная гончая сука.
Щенки были прелестными, но Санса не решилась попросить хотя бы одного у псаря, коренастого и крепко сбитого мужичка — тот выглядел суровым и будто бы не разделяющим восторга юной Старк по поводу чуда рождения. И всё-таки, одного маленького щенка она заприметила — крупный, но спокойный, степенный и при этом ласковый; малыш напомнил Сансе её Леди. Как бы было здорово, если бы он вырос поскорее, тогда бы, может, ей удалось бы убедить короля передать щенка ей и тогда они все вместе отправятся на их самую первую охоту? Может, стоит показать этих малышей и Арье? С этими мыслями она спешила назад, к месту урока танцев, уповая на то, что тот закончился, и не ошиблась — у выхода в тренировочную залу они с сестрой едва ли не сталкиваются нос к носу.
  — Ой! — выдохнула Санса, отпрянув от младшей и тут же учуяв запах пота и пыли — похоже, потренировалась Арья на славу. В другой ситуации Санса бы сказала, что ей срочно нужно искупаться хотя бы в Блошином конце, но проглатывает эту колкость — она здесь не для того, чтобы ругаться, а совсем наоборот.
  — Извини, что врываюсь… Уже закончила с танцами? — Санса выглядывает через сестринское плечо в комнату, где проходили занятия, и, повинуясь своему любопытству, проходит внутрь мимо Арьи, оглядываясь. К стене были приставлены несколько палок, ровных, но добыть их не составляет никакого труда — может, потому учитель танцев забрал снарядные мечи, но не их?
  — Чему он тебя учит? — спрашивает Санса, вдруг и вовсе забыв о цели своего визита. Оглядевшись воровато по сторонам, она берёт одну из палок, взвешивая в руке — палка как палка. Но воспоминания о том, как тяжело Арья держала её в вытянутой руке, по напряжённой спине вызвали дрожь.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

Дивия поймала его взгляд и удержала его на короткое мгновение.

В едва заметной ухмылке Дорана, в довольстве, с которым он встретил ее слова, не было ничего обидного или снисходительного — напротив, это странным образом собирало ее, заставляло внутренне выпрямиться. После этого разговора она окончательно поняла, в чем же он разительно отличается от Камала. Наставник оберегал ее бережно, почти незримо, принимая на себя все, что могло задеть, напугать или выбить почву из-под ног, тогда как господин Басу не давал ей права спрятаться за чужой спиной. Не утешал, не убаюкивал мнимой безопасностью, не позволял и дальше цепляться за образ драгоценной госпожи, которую обязаны спасать другие. Он вложил в ее руку оружие, чтобы Дивия могла сама защитить себя, когда придет час.

Деви медленно выдохнула. Паника отступила, оставив после себя только неприятную сухость во рту и напряжение в плечах. Она крепче перехватила кханду, чуть меняя хват, будто пыталась не просто удержать оружие, а привыкнуть к самой мысли, что теперь оно принадлежит ей не как реликвия, а как продолжение собственной воли. Пальцы легли на рукоять неуверенно, все еще не так, как легли бы у человека, привычного к весу клинка, но в этом движении уже было намерение.

— В саду, — спокойно произнесла она, чуть склонив голову. — Здесь достаточно места.

Теперь можно было не прятаться, опасаясь, что Кайрас узнает об очередных «неженских» занятиях. Раньше сама мысль о том, что он увидит ее с оружием в руках, вызвала бы у Девии дискомфорт и почти юношеское желание пылко оправдаться, объяснить, что это необходимость. Но она больше не была сестрой, за которой присматривают. Не была той, кого можно одернуть, остановить, направить.

Голос Шарма звучал негромко, но ровно. Ей не хотелось, чтобы Доран услышал остатки прежней растерянности. Где-то за стенами поместья гул праздника становился гуще, удары дхака ложились на воздух тяжело и настойчиво, и в этом ритме почти не осталось ничего от мирного торжества. Напряжение, с которым Дивия проснулась на рассвете, никуда не делось — просто теперь оно обрело форму, понятную и осязаемую.

— Мне не потребуется много времени, — добавила Дивия, медленно проводя большим пальцем по навершию, словно прощаясь с прежним смыслом этой вещи. — Я вернусь.

Развернувшись, она ушла без спешки, хотя внутри все было натянуто до предела. Ей казалось, что стоит обернуться — и решимость даст трещину, обнажив то, что она так старательно прятала под ровным голосом и прямой спиной: страх, усталость, болезненную благодарность и почти детское желание переложить эту ношу на кого-то сильнее. Но Дивия уже слишком хорошо понимала, что подобной роскоши у нее нет.

Оставшись одна в своей комнате, она не сразу заставила себя отложить кханду. Некоторое время просто стояла посреди тишины, нарушаемой лишь доносящимися снаружи ударами дхака и приглушенными голосами слуг, завершающих последние приготовления к празднику. Свет, проникающий сквозь резные ставни, ложился на пол узкими полосами, и в этом теплом, почти ласковом свете клинок казался чужим — слишком тяжелым, слишком тесно связанным со смертью, чтобы принадлежать ей так просто.

Дивия медленно опустила меч на низкую скамью у стены и подошла к ширме. Пальцы, еще хранившие холод металла, дрогнули, когда она взялась за край ткани. Собственное отражение в зеркале показалось ей незнакомым: в чертах лица все еще читалась мягкость, унаследованная от прошлого, в котором можно было позволить себе быть младшей сестрой, за которую думают, решают и защищают. Но этот образ уже давно начал трескаться. Сегодня — окончательно.

Она, решив не отрывать Айшварию от дел, переодевалась неторопливо, почти вдумчиво, словно каждый новый слой одежды должен был не только дать свободу движениям, но и закрепить ее решение. Легкие ткани, уместные для праздничного дня, остались лежать на постели. Вместо них Дивия выбрала более удобный, сдержанный костюм, не стеснявший плечи и руки. Украшения одно за другим легли на столик рядом с зеркалом — серьги, браслеты, цепочка. Все, что могло звенеть, цепляться, напоминать о необходимости быть красивой, а не собранной, сейчас вызывало только глухое раздражение. Она оставила лишь самое необходимое, а затем принялась убирать волосы, чтобы ни одна прядь не упала на лицо в неподходящий момент.

Эти простые действия успокаивали. Давали иллюзию контроля, которого ей так не хватало последние недели. Дивия смотрела на свои руки — уже не дрожащие, занятые делом, послушные — и думала о том, как мало, оказывается, нужно человеку, чтобы снова почувствовать опору под ногами. Не обещание защиты. Не чужое присутствие. Иногда — только ясное понимание, что в следующий раз ты хотя бы попытаешься не быть беспомощной.

Мысль об Архате всплыла сама собой, почти виновато. Подручный действительно делал все, чтобы уберечь ее, и именно потому Деви становилось не по себе от того, насколько привычной стала эта зависимость. Он был рядом слишком часто, принимал на себя слишком много ударов — явных и тех, что оставались незаметными для окружающих. Невозможно вечно жить, полагаясь на чужую преданность и силу, даже если эта сила кажется безусловной. Особенно если она кажется безусловной.

Когда все было готово, Дивия вновь подошла к скамье и взяла кханду в руки. На этот раз хват получился чуть увереннее. Не лучше — просто спокойнее. Вес никуда не делся, но теперь она хотя бы не пыталась прижимать клинок к груди, как спасенную драгоценность. В ее ладонях он постепенно становился тем, чем и должен был быть: оружием.

Возвращаясь в сад, Шарма услышала, как дхак зазвучал ближе и громче. Доран ждал ее там, где она его оставила. При его виде в груди вновь коротко шевельнулось напряжение, но уже иного рода. Не то болезненное, липкое, что сопровождало ее с самого утра, а более ясное, почти деловое. Дивия остановилась в нескольких шагах от него, не позволяя себе суетливости, и подняла взгляд. Теперь между ними не было прежней растерянности, только расстояние, которое предстояло сократить не словами, а движением.

— Я готова, — тихо произнесла она.

Собственный голос показался ей более низким и собранным, чем раньше. Возможно, дело было в одежде, в мече, в самом решении, которое наконец обрело материальную форму. Дивия чуть опустила взгляд на кханду, устраивая ее в руках так, чтобы не выглядеть совсем уж неловко, и только затем снова посмотрела на Дорана.

— Скажите, с чего начать, господин Басу.

— Анька! Да что ж ты за девка такая дурная! — матушка редко церемонится в выражениях. — Я ж тебе говорила: сходи на озеро да воды набери, а ты что устроила? Расселась она тут крупу перебирать. Бегом, сказала!

От испуга шарики гороха выпадают из тонких цепких рук Аннушки. И ведь действительно — перед тем, как вывести коров на пастбище с отцом, она наказала перетаскать пару ведер воды, а Анька забыла об этом благополучно и решила облегчить матушке жизнь.

— Да сдался мне этот горох! — продолжает наседать она, хлопнув ладонью по деревянному и без того покосившемуся столу. Девушка в ответ тяжело вздыхает, наскоро поднимается с лавки и, желая утешить мать, аккуратно опускает ладони ей на плечи.

— Ну будет тебе, матушка, — дрогнувший голос выдает тревогу и страх, но Аннушка не поддается, — сейчас принесу воды, еще не стемнело. Не ругайся только.

Коромысло, спрятавшееся в углу, словно обиженно скрипит, когда Аннушка выдергивает его из-под лавки. Дерево гладкое, вытертое годами — отцовским плечом, ее собственным, еще с тех пор, как руки были слишком тонки, чтобы удержать полные ведра. Она накидывает его на плечо, подхватывает пустые бадьи и выскальзывает за порог, пока матушка не нашла новых слов для упрека.

Вечер стелется по двору сизым туманом. Коровы уже согнаны, трава пахнет соком и теплом. Аннушка идет к озеру знакомой тропой, и каждый шаг будто глушит остатки стыда за забытый наказ. Она и вправду хотела помочь — перебрать горох, чтобы матушка меньше горбатилась у стола. А вышло — опять не так.

Сверчки стрекочут настойчиво, как если бы подгоняли. Ива у воды склоняет ветви низко-низко, почти касаясь зеркальной глади. Аннушка ставит ведра на траву и на миг замирает, вслушиваясь в тишину. Здесь ее редко тревожат — ни крики, ни хлопанье дверей, ни тяжелые вздохи.

Она присаживается на корточки, зачерпывает ладонью воду. Холод обжигает кожу, но в этом холоде есть что-то родное. Аннушка наклоняется ниже, и ее отражение расплывается в зыбкой глубине. Лицо — бледное, с упрямо сжатым ртом. Глаза — слишком внимательные для простой деревенской девки.

Вода сегодня странная. Не шумит, не играет. Будто смотрит в ответ.
Аннушка медлит. В груди щемит непонятное беспокойство — не страх, нет. Скорее ощущение, что за ней наблюдают. Не из кустов, не с тропы. Оттуда, снизу. Она быстро оглядывается — пусто. Только ива шуршит листвой да комар над ухом ноет.

— Чего выдумываешь, дурная, — шепчет она себе, вспоминая матушкино слово.

Опускает ведро в воду — и замирает. Поверхность дрожит, хотя ветра нет. Легкая рябь касается ее босых ступней. Аннушка делает шаг назад, но пятки вязнут в кромке сырого песка. Озеро будто дышит. Медленно. Глубоко.

Ей хочется перекреститься, но рука не поднимается. Вместо этого она упрямо вытягивает ведро, полное до краев, и ставит его на берег. Сердце колотится чаще, чем следовало бы.

«Сейчас воды наберу и деру отсюдова. И все», — убеждает себя Аннушка.
Но ноги не слушаются. Она снова смотрит на воду — и чувствует, как внутри что-то откликается на эту темную глубину. Не словами. Тягучим, странным притяжением. Словно озеро знает ее лучше, чем родной дом.

Аннушка сглатывает, выпрямляется, но не уходит. Стоит на берегу, с коромыслом на плечах, и слушает, как в тишине начинает биться ее собственное сердце — слишком громко для одного человека.

Шинобу идет неспешно. Не торопится. Тропа плавно скользит вверх, витиеватой лентой уходя все выше в горы. Там, далеко вверху, ее ждет деревня и люди, которым требуется помощь. Клич о том пришел чуть меньше недели назад. Невиданная хворь охватила те края, сражая наповал, укладывая старых и молодых. Вина ли в том инфекции, что переходит от человека к человеку, или же какой демон расстарался — таинственная загадка. Шинобу сама вызвалась добровольцем, а наставник поддержал ее инициативу. Из всех столпов она имела наибольшее представление о лекарском искусстве, что могло помочь местным жителям. Поэтому, едва приняв поручение, она собрала все необходимое, распрощалась со своими девочками в Доме бабочки, да отправилась в путь.

Чуть сдвинув темно-синий, словно ночное небо, зонт назад, Шинобу поднимает глаза вверх и ловит на кончик носа каплю дождя, что разбивается осколками о ее кожу. Стальное небо вот уже несколько часов разражается слезами, даже и не думая останавливаться. Шинобу понимает, что скорее всего сырость и является причиной затяжной болезни людей в деревне. Об этих краях она знает лишь понаслышке, но сомневается, что столь неприятная погода будет длиться вечно. Тучи рассеются и яркое солнце своими лучами высушит землю, позволив людям погреться в тепле. Но когда то случится — ей неведомо.

Вскоре тропа, скользкая от луж, меняет градус. Шинобу больше не приходится прилагать столь много усилий, чтобы взобраться на холм.
«Вот и верхушки домов», — мелькает мысль. Одной ее достаточно, чтобы вызвать на лице Кочо благостную улыбку. В ногах уже ощущается легкая усталость, а сердце, спрятанное за грудной клеткой, колотится чуть быстрее положенного. Она все же человек, не камень, не деревянный столб, и сколько бы не тренировалась, все еще уязвима.
Ноги и низ хаори заляпаны в грязи, когда девушка минует последнюю ступень лестницы, ведущей к подножию деревни. Ее уже ждут, встречают сначала с опаской, как досадную помеху в привычном распорядке их простой жизни. Но мгновением после чувство сие сменяется любопытством, а после и радостными улыбками на усталых изможденных лицах. Среди жителей и молодые, и старые, те, кто еще способен стоять на ногах. Шинобу видит на их лицах печать зарождающейся болезни, но, несмотря на упадок сил, они, кажется, рады приходу лекаря.

Пожилой мужчина, в уголках глаз которого расцветает сеть морщинок, выступает вперед, почтительно кланяется и приглашает пройти вместе с ним к главе деревни. Шинобу подходит ближе, идет рядом со старичком.
— Я думала вы староста, — произносит Кочо, с профессиональным интересом разглядывая дома и людей, что, несмотря на поздний час, стоят у своих дверей, провожая путницу настороженными взглядами.
— Нет, что ты, девочка, я для того совсем не гожусь. Наш господин куда как больше заслуживает сего звания. Мы каждым день отдаем почести его милости, и, пожалуй, лишь его молитвами до сих пор живы.
Такая характеристика вызывает на лице Шинобу недоумение, но чувство это быстро прячется под маской вежливой улыбки.
— Надеюсь ваш староста не будет против, что я появлюсь перед ним в подобном виде, — она скользит взглядом по собственной одежде. Дождь продолжает лить, оставляя на хаори Кочо все новые пятна. Сырость проникает под одежду, заставляя мурашки бегать по телу, но с этой мелочью Шинобу в силах справиться, не обращая на то никакого внимания.
— Он не староста, девочка, он господин, наш владыка, — повторяет старичок, делая ударение на последнем слове. Сие кажется Шинобу странным и потому на лице отражается недоумение. Но лишь до момента, пока она не видит окруженного толпой жителей мужчину. Лик его сверкает добродушной улыбкой, да и сам он встречает ее с теплотой, что родную сестру.

— Здравствуйте, рада видеть вас, — Шинобу вежливо кланяется, ни на минуту не ослабляя бдительности. Это место еще при первом шаге показалось ей странным, о том поведала интуиция. Но что именно не так, девушка пока понять не в силах. Взгляд, пробежавшись по лицам присутствующих, изможденным, усталым, подмечает, что некоторые еле держатся на ногах, но упорно не желают уходить, словно оберегая своего господина от одной-единственной крохотной путницы. Неужели они и вправду считают, что Кочо представляет опасность для их господина? Шинобу на самом деле чувствует себя малышкой на фоне высокого главы, чье лицо излучает доброту, как и весь облик, в коем он предстал перед ней сейчас. Кочо ловит себя на мысли, что не удивлена преданности такому человеку. Он располагает к себе. даже излишне.
— Прошу прощения, что явилась к вам в подобном виде. У вас всегда так сыро в это время года?
Шинобу не хочет показаться невежливой и упорно прячет желание просохнуть в тепле какого-нибудь дома у очага. Еще успеется, куда торопиться. Первое впечатление оно ведь самое важное.
Шинобу не сводит глаз с лица мужчины, словно выискивая в его чертах подоплеку, которую так просто не узреть, но стена дождя, что разделяет их, скрывает за серой вуалью все ее потуги.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..