Серебряное блюдо на столе дымилось — тонко, горьковато, пряно. Шира Морская Звезда стояла над ним склонив голову и смотрела, как серые струйки поднимаются вверх, извиваются, касаются её лица, волос, губ. Травы, привезённые из Лиса заморскими купцами, тлели на раскалённых углях, и их дым пах смертью и рождением одновременно, как пахнет кровь, если вдохнуть её глубоко.
Она любила этот запах. Он был честнее любых духов, которые ей дарили купцы из Мира и Тироша, надеясь получить взамен благосклонность принцессы-бастардки, той самой, о которой шептались в коридорах Красного замка, что она каждую ночь меняет любовников и принимает ванные из крови девственниц, чтобы сохранить свою красоту. Пусть шепчутся, думала Шира, проводя пальцами по гладкой поверхности блюда не обжигаясь, потому что жар углей не мог навредить той, в чьих венах кровь дракона. Пусть считают шлюхой. Пусть называют ведьмой. Пусть взывают к семерым богам при виде её разноцветных глаз — одного тёмно-синего, другого зелёного, — и рассказывают друг другу, что в ней сидит злой дух. Это лучше, чем быть законнорождённой принцессой, которую сосватают за морщинистого лорда из Западных земель, а затем отправят в глушь рожать детей и умирать от скуки.
Она была бастардкой. Узаконенной, признанной, дочерью мёртвого короля и Серенеи из Лиса, последней из древнего, но обедневшего валирийского рода. И в ней, Шира знала это точно, текла драконья кровь — не та, что разбавлена сотней браков с вестероскими домами, а чистая, какой была кровь представителей Древней Валирии.
Её мать владела искусством, которое в Вестеросе считали дрянной магией, а в великой Валирии наукой: она видела будущее в пламени, заговаривала раны, умела делать так, чтобы яд не брал. Шира научилась у неё всему, что успела, пока мать не умерла. Теперь Шира практиковала одна. В этой комнате, которая когда-то принадлежала её матери, с высокими окнами, выходящими на Штормовой пролив, и стенами, помнившими шепот колдовских заклинаний. На столе, помимо тлеющего блюда, стояли склянки с маслами, пучки засушенных трав, старая валирийская книга в кожаном переплёте, которую она выучила наизусть, и пустой бокал — тот самый, из которого она пила сегодня утром.
Она не боялась яда. Он не мог убить её. Не потому, что она бессмертна — глупости, она умрёт так же легко, как любой человек, если ей вонзить кинжал в сердце или перерезать горло, — а потому, что мать научила её одному простому, но очень полезному заклинанию. Каждый день, прежде чем сделать глоток, Шира касалась пальцами края бокала и шептала слова на забытом языке. Сегодня утром в своем бокале Шира обнаружила яд.
Она не сказала об этом никому. Ни страже, ни мейстерам, ни самому королю Эйрису, который, даже если бы и узнал, только пожал бы плечами и сказал: «Разберись сама, Шира. У тебя это хорошо получается». Она не сказала даже Бриндену. Пока не сказала.
Мысли о нём — о брате, о лорде Кровавый Ворон, о человеке с белой кожей и красными глазами, который правил Семью Королевствами из тени, пока законный король развлекался с шутами и шлюхами, — всегда были в её голове. Они не уходили, даже когда она пыталась прогнать их. Они сидели под рёбрами, тёплые и колючие одновременно, как только что выпитое крепкое вино, которое обжигает горло, но согревает лучше любого плаща.
Шира знала, что Бринден любит её. Не так, как брат любит сестру — хотя и это тоже было, и тайна их связи давно уже не была тайной для тех, кто умел смотреть и делать выводы. Он любил её той тяжёлой, почти болезненной любовью, от которой ломаются судьбы и развязывают войны. Она знала, что он хочет жениться на ней и предлагал это не раз и не два. Она знала, что каждое её «нет» врезается в его сердце, и он терпит, и ждёт, и, наверное, ненавидит её за это. Но она не могла сказать «да».
Если бы ей позволили выбирать — по-настоящему, без оглядки на пророчества и кровь, — она выбрала бы его. Из всех мужчин, которых она видела, которыми играла, как кошка с мышью, только один Бринден Риверс был тем, с кем она хотела связать свою жизнь. Только он один был в сердце. Но валирийская магия, та самая, что текла в её крови сильнее, чем в жилах любого из Таргариенов, родившихся в Красном замке за последние сто лет, показала ей другую правду. Ритуал с кровью открыл ей будущее. Она видела его, Бриндена. Не на Железном троне, хотя он был достоин его больше, чем любой из претендентов на корону. Не рядом с ней — в постели, с детьми, которые бегали бы по коридорам и смеялись. Она видела его в другом месте: холодном, белом, где нет ни жизни, ни трав, только ветер, и он стоял там, одинокий, но великий, и глаза его, один целый и один пустой, видели то, чего не видят обычные люди.
Она поняла тогда: у него другая судьба. Не король, не муж, не отец. Что-то большее. Что-то, ради чего он родился именно таким — проклятым, белым, красноглазым, с родимым пятном в форме вороны на шее. И если она встанет у него на пути, если свяжет его браком, детьми, обязательствами — она отнимет у него это будущее. А он не простит ей. И она не простит себя.
Поэтому она говорила «нет». Поэтому она играла с ним, дразнила, доводила до бешенства, позволяла ему срывать с неё платья и оставлять красные следы на бледной коже, но никогда — никогда — не говорила «да» на его предложение. Пусть лучше считает её жестокой. Пусть думает, что она играет с ним от скуки, что ей нравится его ревность, что она получает удовольствие от его мучений. Это больно. Но это не так больно, как отнять у него предназначение.
Рука потянулась к новой порции трав, чтобы добавить их на угли, когда дверь ее комнаты распахнулась без стука, с грохотом, от которого свечи дрогнули, а дым на блюде заметался, как испуганная птица. Шира не вздрогнула. Она медленно подняла голову, и её разноцветные глаза встретились с его красными. Бринден стоял в дверях. Высокий, с длинными белыми волосами, падающими на плечи, с пустой глазницей, скрытой челкой, и с живым глазом, в котором горел тот самый огонь, от которого у Ширы перехватывало дыхание, хотя она никогда ему этого не показывала. Он закрыл за собой дверь. Она услышала щелчок замка.
Её пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно напряглись, но она не сделала шага ему навстречу. Наоборот — она сделала два шага назад, в сторону, отходя от широкого деревянного стола, на котором дымились травы, и оставляя между ними преграду. Пусть не думает, что она так просто позволит ему сократить расстояние. Пусть помнит, кто она.
— Не смей так врываться ко мне, будто я твоя шлюха, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, почти как приказ. В нём не было страха, не было даже удивления — только холодная, отточенная сталь, которую она надевала вместе с платьями с низким вырезом, чтобы никто не перепутал её мягкость со слабостью.
Она выдержала паузу, давая ему время осознать, что она не просто сестра, не просто женщина, не просто тайная любовница. Она — принцесса. Узаконенная, признанная, дочь короля. И даже Десница не имеет права врываться к ней без спроса.
— Или будто я твоя жена, — добавила она, и на её пухлых губах заиграла усмешка. Она знала, как эта усмешка действует на него. Знает, что каждое её «нет» — это удар. А теперь она ещё и напоминает ему, что он ей не муж. Не любовник. Не жених. Просто брат. Всего лишь брат.
Она видела, как дёрнулась его щека. Это было почти незаметно — только для того, кто умеет смотреть. Она умела.