Ада стояла неподвижно, в паре шагов от закованной в крепкие цепи фигуры, и позволяла мягкому полумраку укрыть ее, стать ее частью, спрятаться. Вонг с упоительной тщательностью внимательно разглядывала лишь фрагменты: вот безвольно опущенная голова со спутанными, грязными волосами цвета пшеницы, вот разорванный рукав футболки, под которым багровела глубокая, рваная рана, вот пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся в агонии, даже когда сознание, казалось бы, покинуло тело. Привычная, рефлекторная борьба за жизнь, вшитая в саму структуру его ДНК. Этому парню всегда было мало просто выжить, его тело боролось до последнего, даже когда разум сдавался. Это вызывало... уважение? Пожалуй. И еще кое-что, чему Ада пока не хотела давать определения. Оно скреблось где-то на периферии сознания, мешало сосредоточиться, отвлекало от задания.

Она сделала шаг ближе, и затхлый воздух подвала, пропитанный запахом крови, ржавого металла и какой-то невыносимой, животной тоски, коснулся ее лица. Сапоги бесшумно ступали по земляному полу. Ада обошла его по дуге, словно хищник, оценивающий добычу. Впрочем, какая уж тут добыча. Так, раненый волк, по глупости угодивший в капкан, расставленный на лису.

— А ты, я смотрю, устроился с комфортом, — ее голос, низкий, с легкой хрипотцой, разрезал тишину, как скальпель. Он звучал почти ласково, но в этой ласке было больше яда, чем в самых злобных проклятиях местных фанатиков, — всегда мечтал побыть в центре внимания, но чтобы настолько... — она цокнула языком, покачав головой, — знаешь, Кеннеди, со стороны ты сейчас напоминаешь одно из тех абстрактных полотен, которые так любят выставлять в галереях современного искусства. «Уязвимость героя в цепях», масло, холст. Трогательная композиция. Полное отсутствие достоинства и манящая беззащитность. Ценители были бы в восторге.

Ада подошла вплотную и теперь она могла разглядеть каждую черточку его лица, искаженного болью и усталостью. Щетина на подбородке, темные круги под глазами, свежий шрам, пересекающий левую бровь — карта его последних, явно неудачных, приключений была написана на его коже. От него пахло кровью, кордитом и чем-то еще, тем самым, тем самым неуловимо знакомым запахом, который преследовал ее с самого Раккун-Сити. Запахом обреченной, упрямой надежды. Протянув руку, она осторожно, кончиками пальцев, убрала слипшиеся пряди волос с его лба. Кожа была горячей, лихорадочно-сухой. Плохо. Очень плохо.

Ее ладонь медленно скользнула ниже. Не для того, чтобы помочь — скорее, чтобы проверить, чтобы убедиться. Пальцы прошлись по его груди, ощущая сквозь ткань твердые мышцы, рельеф, которого она не помнила. Или помнила, но явно уж не таким... выраженным. Она задержала дыхание, ведя ладонь ниже, к поясу, чувствуя, как под ее прикосновением, даже в таком плачевном состоянии, его тело отзывается легкой, едва уловимой дрожью. Он изменился. Определенно, изменился. И, надо признать, в лучшую сторону. Шесть лет интенсивных тренировок и правительственных командировок не прошли даром. Это было не просто мальчишеское, угловатое тело новобранца, каким она его запомнила. Это было тело воина, оружие, отточенное до совершенства. И ей это... нравилось. Совершенно неуместное, отвлекающее чувство.

— А ты не терял времени зря, да? — прошептала она, почти касаясь губами его уха, — правительство тебя хоть кормит, или ты исключительно на святом духе и стремлении к справедливости?

В этот момент луч ее фонарика, метнувшись в сторону, выхватил из темноты небольшой блестящий предмет, валяющийся у самой двери, рядом с опрокинутым ведром. Ключ. Самый обыкновенный, грубо выкованный ключ от его цепей. Тот, кто пытал Леона, видимо, обронил его, услышав шум снаружи, и в спешке не заметил пропажи. Или же здесь произошло нечто иное? Ирония ситуации была настолько приторной, что Ада поморщилась, будто откусила от переспелого, гнилого фрукта. Судьба, видимо, решила, что будет забавно подкинуть ей этот маленький, упоительно простой шанс. Бери и спасай.

Но простота — это удел слабых и наивных. А Ада Вонг не была ни той, ни другой.

Она отвернулась от ключа с тем же чувством легкого отвращения, с каким отодвигают в сторону дешевое вино в ожидании выдержанного коньяка. Нет. Слишком просто. Слишком пресно. Если уж спасать Кеннеди, то так, чтобы он запомнил это навсегда. Чтобы этот момент отпечатался в его памяти, словно шрам на теле. Чтобы он знал: простота — это не про нее. Она достала из нагрудного кармана тонкий, изящный набор отмычек в замшевом чехле — прощальный «подарок» от одного скупщика краденого из какой-то европейской страны, который слишком много о себе возомнил. И этот инструмент будет куда более поэтичным решением, чем какой-то ржавый ключ, подобранный с пола.

Взгляд, невидяще блуждающий по грязным стенам, выцепляет из темноты небольшой механизм, блокирующий замки цепей. Механизм сложный, многоуровневый, будто головоломка, созданная для того, чтобы пытать самого спасателя. Ей пришлось встать вплотную к Леону, еще ближе, чувствуя исходящий от него жар, слыша его неровное, свистящее дыхание. Пальцы двигались с отточенной, хирургической точностью, находя нужные пазы, обходя хитрые ловушки. Спасибо, Вескер, за уроки взлома. Это была словно медитация. Это было возвращение к истокам, к тому, с чего все начиналось, еще до вирусов, мутантов и маниакальных планов мирового господства. Просто она, замок и он. Раненый, уязвимый, полностью находящийся в ее власти. И от осознания этой власти по венам разливалось теплое, пьянящее чувство, куда более сильное, чем от любого алкоголя.

Наконец, последний штифт встал на место с мелодичным, почти музыкальным щелчком. Цепи, лязгнув, осыпались к его ногам, и тело Леона, лишенное поддержки, начало заваливаться вперед. Ада подхватила его, не дав упасть лицом в грязь, приняв всю его тяжесть на себя. На мгновение он оказался прижат к ней, его голова уткнулась в изгиб ее плеча, и она снова ощутила этот запах — крови, пота, пороха и чего-то глубоко, трагически родного. Сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то сбивчивом, неправильном ритме. Пора было уходить. План был прост: поставить его на ноги, дождаться, пока он сможет стоять самостоятельно, а затем исчезнуть, раствориться в тенях, как она делала это всегда. Миссия есть миссия, и Вескер не будет ждать вечно.

Она уже отстранилась, уже сделала полшага назад, готовая нырнуть в спасительную темноту дверного проема, как вдруг ее запястье сжала стальная хватка.

Его пальцы, холодные и неожиданно сильные, сомкнулись на ее руке, словно капкан. Ада вздрогнула, и это была первая искренняя, неконтролируемая эмоция за весь этот бесконечно долгий день. Она попыталась вырвать руку — тщетно. Он держал мертвой хваткой, хваткой человека, который только что вынырнул из ледяной воды и вцепился в единственную соломинку. Его глаза, в которых плескалась боль пополам с чем-то, очень похожим на ярость, были широко открыты. Он смотрел на нее. Не сквозь, не мимо, а прямо в душу.

— Отпусти, Кеннеди, — процедила она сквозь зубы, и голос ее, который буквально только что был томный и насмешливый, зазвенел сталью, — я тебе не сиделка. И уж точно не тот человек, на которого стоит тратить свои рыцарские порывы. Найди себе другую даму в беде, тут, в деревне, их наверняка полно. И даже есть один вполне конкретный кандидат.

Но он не отпускал. Его взгляд был прикован к ней, и в этом взгляде она прочла не благодарность, а какое-то отчаянное, злое обвинение. Обвинение во всех тех разах, когда она исчезала, оставляя его одного. Во всех невыполненных обещаниях, во всем том яде, которым она с такой легкостью отравляла его жизнь под видом спасения. И Ада, которая не привыкла оправдываться, которая всегда и во всем была сама себе хозяйкой, вдруг почувствовала укол того, что с натяжкой можно было назвать стыдом. Это было ново. Это было неприятно. Это разозлило ее сильнее, чем любые его слова.

Одним резким, змеиным движением, используя его же слабость и инерцию, она вывернула руку, высвобождаясь из захвата. Оступившись, Леон пошатнулся, упершись спиной в грязную стену, чтобы не упасть. Ада, тяжело дыша, будто только что пробежала марафон, смотрела на него расширенными от гнева глазами. Ситуация выходила из-под контроля, а она ненавидела терять контроль больше всего на свете. В следующую секунду в ее руке блеснул черный, блестящий ствол пистолета, направленный ровно в его сердце.

Рука не дрожала, ведь ее рука не дрожала никогда. Но сердце, предательское, глупое сердце, колотилось где-то у горла, готовое вырваться наружу. Предохранитель был снят. Между ними повисла такая густая, осязаемая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Тишина, полная невысказанных слов, общих воспоминаний, запаха крови и въевшегося в одежду пороха. Расстояние в полтора метра и пропасть в шесть лет. Ада смотрела на него сквозь прорезь прицела, и где-то в глубине души, в том самом месте, куда она запретила себе заглядывать, молилась, чтобы он не сделал ни шагу. Ни шагу навстречу. Потому что она не знала, сможет ли нажать на курок. И эта неизвестность пугала ее больше, чем все мутанты и биологическое оружие мира вместе взятые.

Жизнь — штукенция очень и очень любопытная, особенно когда она раз за разом норовит хорошенько так дать тебе под зад. И нет, ты вовсе не оступился или сделал что-то не так, просто ну вот звезды сложились, обстоятельства, все такое. А ты в этом круговороте всего лишь жертва, глупая, красивая, но сломленная и опустошенная. Раз за разом ты поднимаешься с колен, но только лишь для того, чтобы вновь рухнуть вниз. Только не в этот раз. Только не с ним. Сейчас она стояла перед выбором: выстрелить в прошлое или признать, что у будущего, каким бы призрачным оно ни было, все еще есть шанс. И от этой мысли пистолет в ее руке казался самым тяжелым предметом во вселенной.