Из полуоткрытого окна процедурной тянет сухим жаром перегретой за длинный майский день земли с едва ощутимым обещанием возможной грозы ближе к ночи, когда мощные струи сплошной стеной хлынут с неба, смывая не только границу горизонта, линию темного леса напротив, но даже фонари под окнами, превращая в расплывчатые, нечёткие пятна света, бликами ложащиеся на глянцевый асфальт.
Она уже видела это недавно — первая гроза случилась на прошлой неделе в разгар точно такого же душного, даже слишком для весеннего месяца, дня. Небо из пронзительно синего в один миг набролось тяжелого свинца, прорезанного электрическими вспышками, а затем громыхнуло так, что задрожали стёкла новых рам в кабинете Ильи Алексеевича, поставленные ещё месяцем ранее после упорных звонков в Москву и сетований на то, что ютиться в чужом кабинете не к лицу высокому больничному начальству. Начальство это, впрочем, к тому времени успело уже успокоиться, подкрутить усы, обзавестись новой бутылкой коньяка и теперь лишь негодующе укоризненно смотрело каждый раз, когда Яна пожимала плечами в ответ на один и тот же вопрос.

Что произошло?

«Илья Александрович, я уже неоднократно говорила, что не знаю. Но если вам так интересно, можете сами спуститься в морг и попробовать поискать ответы самостоятельно».

Что именно искать так и осталось неясным. Из троих пропавших нашелся лишь один, однако, учитывая невменяемость и прямое направление в Кащенко, несмотря на то, что сама Яна настаивала повременить, вряд ли его показания как свидетеля помогли бы разобраться. Какие-то чудовища, какая-то чертовщина и ни следа двоих остальных в серых пиджаках. Там, в Москве, за такое по голове, конечно, не погладили, но будто бы приспустили пережавший шею полковника поводок. К самой же Яне вопросов больше не возникало, то ли по причине поспешного отъезда специальной комиссии, вернее, её остатков, то ли из-за отсутствия интереса к обычной заведующей отделением. В любом случае ситуация разрешилась сама собой и будто бы слишком хорошо. Даже неправдоподобно.

- К вечеру гроза будет. - Ирина Львовна закатывает рукав больничного халата, лениво окидывая взглядом безоблачное небо в бетонной прорези, а затем с усмешкой кивает на пробирки, ютящиеся в штативе на столе, часть из которых уже заполнена наполовину темно-алой субстанцией. - Не то чтобы я жаловалась, конечно, но почему не Окси?

Часы на стене отбивают третий час дня.

- Хороший вопрос. - Пробка — жёсткая, неудобная — поддаётся с трудом, и Яне приходится вцепиться в неё ногтями, потянув на себя сильнее. Секунда, и пространство рядом наполняется резким запахом спирта. - Кажется, полковник всё ещё надеется что-то отыскать в подвалах, но, честно говоря...

Ватный тампон, пропитанный спиртовой настойкой, аккуратно проходится по нетронутой солнцем коже на сгибе локтя, оставляя едва видимый влажный след чуть ниже перетянутого жгутом участка. Яна не глядя берёт металлический шприц из последней на сегодня партии стерилизованных, вскрывает упаковку, к счастью, новых медицинских игл (старые совсем затупились после многочисленного автоклавирования), большим пальцем нащупывая вену, бьющуюся ровным пульсом под кожей. Процедура, заученная до механизма ещё с медицинского, не занимает много времени, игла входит с первого раза.

- Честно говоря, лучше бы они так искали твоего сына? - Смотрит Ирина на этот раз серьёзно и внимательно, даже ойкнуть забывает на едва заметный укол боли — чуть ощутимее «комариного укуса», но и не воткнутая с размаху система («Да так даже студенты-первокурсники не делают!» — возмущается кто-то из своих же), после которой уродливым лилово-жёлтым цветком распускается гематома.

- Нет, дело не в этом. - Антикоагулянт последним добавляется в пробирку, которую она запечатывает и, наклеив бирку с данными, отправляет к остальным в штативе. - Они ничего не найдут.

Сложно объяснить откуда знает, просто знает и всё. Ни следов, ни тел, ни виновных и только один сумасшедший, который — мало ли — возможно, сам же своих и прирезал в приступе острой шизофрении, а затем спрятал останки где-нибудь за территорией больницы.
Вероятно, именно так и подумали в Москве. Примерно так она и написала в заключении — «Признаки недифференцированной шизофрении в острой стадии. Представляет опасность для окружающих, требуется более тщательное обследование и наблюдение. Признаки N-явлений не выявлены».

Написала ни слова не веря бумаге перед собой.

- Странно, конечно, это всё. Ну да ладно, зато отстали наконец. - Ирина Львовна отнимает проспиртованную вату от места прокола (всего лишь маленькое пятнышко) и поднимается со стула.

Порыв ветра впервые за весь день проникает в душную процедурную.

***
Ближе к ночи и правда начинается гроза. Яна едва успевает захлопнуть окно в ординаторской до того, как внутрь хлынули первые крупные капли, а затем оборачивается на нервный стук в дверь, невольно отмечая не только учащённое дыхание застывшей на пороге Нины, но и то, как небрежно, будто второпях застёгнуты пуговицы медицинского халата. Вытащили из постели?

- Ох, Яна Юрьевна, у нас чрезвычайная ситуация! Идёмте скорее, вас уже ждут!

Она едва успевает бросить взгляд на часы — половина десятого — подхватывает покоящиеся на столе очки и идёт следом за тараторящей по обыкновению Ниной. Оказывается, полчаса назад позвонили из Москвы и сообщили, что к ним спецбортом направлен особенный пациент, ориентировочное время прибытия в клинику около десяти вечера. Никаких иных комментариев, кроме как «специалистам ожогового центра быть готовыми», на той стороне провода не сообщили.

- Это всё понятно, но причём здесь я?

Яна резко останавливается посреди коридора, не дойдя каких-то десяти метров до дверей, за которыми начинался «Ожоговый центр» при Тринадцатой клинической больнице. Громкое название для нескольких палат, реанимации со специальным оборудованием и отдельной комнатой персонала, по совместительству ординаторской. На её памяти пациентов здесь ещё ни разу не было с того момента, как НИИ официально получило статус лечебного заведения, пусть и секретного.

- Ожоги не моя специализация. Если пострадавший получил серьёзные повреждения кожных покровов, его сначала должен осмотреть хирург-травматолог. Не говоря уже о том, что в Москве есть целый Ожоговый центр при институте Вишневского.

Требовать ответы у Нины было, конечно же, бессмысленно, та, похоже, и сама мало что понимала. Оставалось лишь смириться в который раз и проследовать в ту самую комнату персонала, где, похоже, ждали только её.

- Так, товарищи, раз все собрались, начинаем срочное совещание. Тамара Ревазовна, будьте добры закрыть дверь изнутри на ключ. - Илья Александрович, что расположился за одним из небольших столов, кивком указывает Яне занять свободное место, которое осталось только на небольшом диване рядом с Ваней, а сам как ни в чём не бывало продолжает. - Дело у нас с вами предстоит очень щекотливое. Поэтому запомните — всё, что вы здесь услышите, не должно покинуть отделения, вот этих самых стен. Всем ясно?

***
Вместо кареты скорой помощи, ожидаемой в такой ситуации, к главному входу подъезжают несколько чёрных машин, блестящими от воды боками притираясь почти к самым ступеням. Сразу трое крепких ребят выскакивают из первого автомобиля, выволакивая человека в длинном пальто, несмотря на жаркую погоду, на голове которого завязан холщевый мешок.

- Это и есть наш пациент? Что-то не похож он на погорельца.

Громкий шёпот Тамары слева вполне соответствует её собственным мыслям — для человека, который, как минимум, должен находиться в искусственном коматозном состоянии с девяносто процентами ожогов всего тела, он и правда выглядит слишком хорошо. В чём Яна убеждается уже лично чуть позже, когда заходит в одну из тех самых палат Ожогового центра, посреди которой теперь стоит одна единственная кровать с привязанным по рукам и ногам мужчиной средних лет. Один глаз закрыт повязкой, лицо хоть и с нездоровой краснотой, но без малейшего следа термического повреждения, как и всё остальное тело, насколько позволяют рассмотреть обугленные остатки одежды, сквозь которые виднеется вполне обычная бледная кожа.

Тот самый лидер «Секты огня», который «сгорел» в своей машине при попытке задержания.

- Это какая-то шутка?