забери солнце мое
{не вернется}
утро забудет
{кто из нас не проснется}

Внутри ярость кипит безудержная, неукротимая, гнев праведный, неистовый. Подобно необузданному пламени, сжигающему всё на своём пути, они застилают глаза, затуманивают разум, являясь истинной причиной послужившие началом для множества войн и сражений. Таких глупых, таких бессмысленных. Простая истина, что люди на поводу у собственных чувств и эмоций могут разрушить абсолютно всё, что так долго и старательно выстраивалось годами и веками. По щелчку пальцев, и уютный мирок превратился в горстку пепла, оставляя горечь обречённости в самом конце.

Синьора невзначай вспоминает давно забытую мелодию и рваные строки песни из своего прошлого. Она звучит лишь в голове, но весьма обрывисто. Звучит ещё хуже, когда Синьора всё же совершает попытку её распеть вслух. В первый раз там, на корабле, следующий в Снежную, а второй уже по прибытию во дворец. И где-то глубоко внутри возникло такое двоякое чувство. С одной стороны, эта мелодия вызывала некоторое умиротворение, но с другой — непомерное раздражение. И лишь мелодичное звучание вьюги и метели, дарующее полное спокойствие, помогло Синьоре избавиться от прочих других, перестать забивать голову совершенно ненужными вещами из прошлого — того, которое она перечеркнула собственными руками. И она нисколько не сожалела о своём решении — ни тогда, ни сейчас.

Восьмая Предвестница входит в тронную зала грациозно, величаво, подстать королевской особе. Её шаги плавные, неторопливые. В звенящей тишине, едва прерываемая лёгким завыванием вьюг за пределами дворца, отчётливо слышится чеканный стук каблуков. В их звучании так чётко слышится твёрдость и решительность, но Синьора вовсе не обращает внимания на подобные мелочи. Она внимательно осматривает столь огромный просторный зал, который в свете северного сияния ослепляет блеском и великолепием. За те несколько месяцев, проведённых вдали от Снежной, она понимает, как сильно скучала по этому месту, ставшему ей новым домом. Мысли в мгновение прерываются, когда в поле зрения попадается высокий мужчина, чьё лицо, а точнее его часть, скрывается за маской.

Это был никто иной, как Пьерро. Прочие предвестники, как и Синьора, считали его негласным лидером. По той причине, что он, возможно, один из первых, кто примкнул к крио Архонту. На это намекал не столько его возраст, сколько, в большинстве, образ внушительного и порой грозного мужчины средних лет. Пьерро давно перешагнул возраст молодых юношей с горячей кровью и амбициями, но едва ли о последнем можно с уверенностью сказать, что они хоть как-либо угасли со временем. Нет, он и сейчас обладал всеми этими качествами, но теперь они стали более зрелыми и чёткими. Синьоре, по правде говоря, всё равно. Ей достаточно и своих собственных.

Первый из Предвестников идёт женщине на встречу, неумолимо сокращая дистанцию. Он вовсе не забывает о правилах приличия в обществе, что не раз намекало о его принадлежности к королевской знати. Никому доподлинно неизвестно откуда родом и кем являлся Пьерро в своей жизни до вступления в организацию, но это часто становилось одной из горячих тем для обсуждения. Разумеется, что абсолютно любые сплетни ему были безразличны. Единственный человек, который мог знать о его прошлой жизни, вероятнее всего, была Царица. Что же до Синьоры, то она не ярый любитель копаться в чужом белье.

Его приветствие звучит весьма сухо и холодно, но едва ли находит отклик в сердце женщины. В воздухе витает зарождающее напряжение, Синьора ощущает слишком явственно, но ни сколько не удивляется. Для неё обитать в среде накала равносильно тому, как рыбе в воде — естественно. Их взгляды на мгновение пересекаются, но Синьора ловит себя на мысли, что лучше бы этого не происходило. Она в глубине души, если там от неё ещё хоть что-то осталось, таит обиду сильную. У неё нет никаких сомнений, что собеседник напротив знает за что именно, а глаза цвета нефрита это лишь подтвердят. Восьмая лишь отводит взгляд в сторону, но это ни сколько не мешает вручить гнозис, который так ждёт Пьерро. В свою очередь мужчина достаточно быстро переключает внимание на заветный артефакт, тот, что бесполезен для его обладателей, но важен для Царицы и её плана по свержению небесного порядка. И Синьора прекрасно понимаю всю серьёзность и ответственность задачи по добыче гнозисов, которую на неё возложила сама ледяная правительница. Как бы сильно сейчас она не испытывала злость за то, что ей пришлось намеренно столкнуться со своим прошлым, это никоим образом не должно отразиться на успехе миссии. Как только конечная мысль посещает светлую голову волшебницы, то замечает, что мужчина вновь обратил свой взор на неё.

— Разве могли быть сомнения в моём успехе? — она прячет обиду за горделивостью и надменностью, но вряд ли подобное могло ускользнуть от внимания лидера. Наверняка он увидел истинные чувства, которые в этот момент переполняли Розалин, но которые она так старательно пыталась прятать. Если дать им волю, то всё будет уничтожено. Бушующее пламя не поддаётся контролю, сжигая на своём пути всё, оставляя горстки пепла.
Но всё же, неуловимому блеску в глазах удалось проявиться. Это ничто иное, как гнев к тому, кто властен за родной дом, который потеряла Розалин.
— Я не привыкла говорить на такие личные темы. — обрубает на корню попытку излить душу. В молчании, возникшем по желанию Синьоры, приходит понимание, что она достигла предела. Она предпринимает неверную попытку за которую, вероятнее всего, будет горько сожалеть, но предполагает, что так будет легче?...
— Если бы не задание, то я своими бы руками придушила этого крысиного короля.

Она поднимает руки до уровня груди, позволяя пальцам рук сжаться до побеления и представляя, что сейчас в них заключена тонкая шея этого глупого барда. Смотрит и чуть заметно злится, забывая о том, что сейчас она здесь не одна.