Томмазо не нравится, что он не испытывает должного недовольства по поводу пребывания на этом празднике. Он предпочел бы находиться не здесь: лучше бы в храме, за работой или молитвами, может быть, за учебой, но точно не попивая вино в компании развратников и развратниц. За эту мысль он чувствует укол вины, ведь находиться на празднике необходимо для карьеры дяди. Как обычно, верность кардиналу Лоренцо Валери вступает в неравный бой с чувством долга, которое, увы, проигрывает. За это Томмазо тоже испытывает стыд, поделать с которым ничего нельзя. Он уже почти привык к этому вечному чувству раздвоенности, по сути, утешая себя молитвами о своей грешной душе. Все его надежды на то, что Всевышний будет снисходительным к нему.
Слова молитвы дарят ему привычный покой, даже звуки вокруг будто бы притупляются, сливаясь в сплошной гул до тех пор, пока сквозь него не проризается мелодиный женский голос. Томмазо поворачивается на звук и видит красивую — слишком красивую — девушку в дорогом платье. Они не знакомы лично, он он слышал о ней и, кажется, даже несколько раз видел в компании кардинала Джулио Сальвини. Соперники дяди в борьбе за папский престол ему известны, как и их ближайшее окружение.
— Синьора, — кивает Томмазо, приучанный с раннего детства к неукоснительной вежливости, пусть даже и к куртизанкам. Долг велит ему не осуждать, а пытаться понять и наставлять на правильный путь. — Полагаю, что Господь не нуждается в приглашении, но даже ему будет приятно получить его. — Томмазо улыбается, невольно останавливаясь взглядом на кресте, украшающем шею синьоры Домины. Наверняка подарок кардинала, никак иначе.