Кусачий стылый мороз стал почти что привычным, понятным, голодным, словно мелкий грызун, подчативающий кривыми острыми зубами, без возможности отогнать или спугнуть. Сухой мороз кусал на открытые щеки и переносицу, которую никак не обмотать шарфом, оставлял красные пятна на бледной коже, скучающей по солнцу — Лейн уже почти и забыла, какое оно — солнце. Горячее, душное, припекающее кожу до нервной раздраженной чесотки. Дома — в том доме, которого больше не существовало — солнце было главным ее противником, от которого она пряталась за плотными блекаут шторами и под гудящим кондиционером, скрываясь от зноя улиц и той жизни, нормальной, понятной, приевшейся. В этом же месте, разрушенном и пожранным морозом все казалось куда как более чужим, но при этом куда как более понятным.
В перебитых окнах, заткнутых тряпками и старыми, отныне ненужными газетами, медленно колыхнулся собственный силуэт — черный базальт отражающей поверхности выхватил закутанную в шубу фигуру, всколыхнул тонкие движения руками, поворот головы, когда попыталась рассмотреть хоть что-то в грязных очертаниях собственной новой жизни.
Ротков внимал своей святой только тогда, когда она, закутанная в белый саван, возносила руки к арочнообразным сводам собора, когда говорила громко и уверенно, когда шелестели крылья бессмертных по обе стороны при движениях и Каин отворачивался от толпы, чтобы закатить глаза поближе к потолку от каждой последующей строчки, произведенной под запись с Донован. Людям нужен контроль, людям нужна надежда, людям нужно, чтобы кто-то подумал за них, потому что сами они думать устали.
И Лейн, если честно, тоже устала.
Просыпаясь в кровати, обложенная плотными одеялами, ведь печку во время сна никто не растопит; растирая ладонями раскрасневшиеся щеки и чувствуя сухость, от которой сдавливает абсолютно все под кожей, отгоняя невольную мысль, что убила бы за любой увлажняющий крем средней паршивости. Никаких салонов тут пока не намечалось, а если бы и появился, пришлось бы драться с Анной за возможность первой туда вскочить и никакой статус святой бы не помог здесь, ней с не уж точно.
Под ногами хрустела поземка, мелкими сизыми крошками скрипела под каблуком сапога, выбиваясь из под вздувшейся каменной кладки главной площади. Людей становилось больше, голоса становились громче. Чужое ворчание на погоду, смешанное с тихими перешептываниями о том,  что будет дальше и что недавно черные крылья проклятых тварей видели слишком близко от крыш дальних городских домов. Люди бурлили недовольством, отчаяньем, Лейн отчетливо ощущала, как в них говорит недовольство, как кричит под ребрами гнев, как медленно перекатываются червяки зависти и распускается цветами жадность.
Чужие грехи оседают где-то в горле вязким противным комом и приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать закрадывающееся пеленой очередное наваждение.
   Она здесь не для этого.
Если честно — вообще не понимала, для чего она здесь.
Донован хлопнула в ладоши, объявила очередной виток их плана по выживанию, в котором Лейн отведена фигура, размахивающая букетом под алтарем и все согласились без попыток оспорить, потому что спорить с Донован и ее железной безапелляционной логикой бесполезно. А после она лежала в кровати, пока вокруг нее появлялись лица — возмущались, ворчали, разводили руками и в каждом их слове было лишь одно.

Ты же понимаешь, что иначе нельзя.

Нельзя струсить, нельзя все оставить, нельзя убежать в темную пелену между колючих сосен, чтобы там поймали волки или просто провалилась в какую-то дыру всем назло и супротив великих планов тех, кто лепил этот мир. Для той, кто постоянно оказывается в самых безвыходных ситуациях Лейн слишком отчаянно хотела жить. С этой болью, с этим гулким осознанием безысходности, с впивающимися в кости сомнениями и отчаянием, но все-таки жить.
Силуэт Одри она заметила сразу, знакомая из прошлой жизни стояла среди людей слишком… спокойно. Не пригибая плечи к тяжелой земле, не пытаясь укутать себя плотнее слоями одежды, словно жестокий хлесткий мороз обходил ее стороной, огибая и не позволяя себе нападать на кого-то, отмеченного знаком нового властителя всего.
Ее будущего мужа.
Пришлось подавить истеричный смешок, что зашелся хрипом у самого горла, понятие семьи у нее всегда было не то чтобы особо правильным, искаженным, по мелким разбитым осколкам того, что пыталась выгрести из своей памяти, пуская кровь гулким воем потери и застрявшего горя. Такое теперь у каждого здесь есть,  смерти и лишения оторвали кусок от каждого, каждому поставили свою метку, разбавив печалью и апатией.
— Здравствуй, Одри. — Лейн моргнула, рассматривая чужие пальцы на собственном плече. Где-то в закромах сознания что-то подсказывало, что старым знакомым стоит улыбаться, но, признаться, она никогда не умела вот так — нормально. Мимикрировать под нормальное человеческое, сейчас казалось уже и не нужно, Лейн часто вела себя так, еще до того, как окружающее пространство решило всех убить, перебирая чувства, словно несобранную мозаику. После темниц Баала с чувствами стало сложнее, они перемешались, образовали бесцветную массу, в которой копаться становилось намного сложнее.
— Я рада, что ты здесь. — Коротким кивком она пытается изобразить приветствие, которое тонет в плотном шарфе. — Я рада… что это ты.
Не очередное незнакомое лицо, не стеклянные глаза, не шуршащие крылья и не отдаленный голос, который она забудет как только отвернется. В последнее время она видит слишком много лиц и все они смешались в слепленного монстра, который приходит к ней редкими сновидениями.
— На площади холодно, давай зайдем… — Лейн невольно поддается вперед к поместью, накатанной снегоходами дороге, что заводит до сломанный высоких ворот и останавливается. Вести туда, где было подобие дома, стратегически невыгодно — голос полковника в голове звучит хрипло, отдаленно, иногда булькает кровью, стоит воспоминаниям нырнуть глубже. Приходится поднять взгляд на посланца ее новых дней и указать на золотые купола храма.
— Давай покажу тебе свое новое место работы. Не уютный кабинет, конечно, зато пространства больше. И исторической ценности. — Она безбожно ворует слова Лестера, когда он пытался разбавить тишину очередного совместного вечера. Кажется, немного юмора должно разрядить атмосферу, тут же разрядит разве что только удар молнии или очередное землетрясение. Но земля под ногами все такая же неподвижная и Лейн делает несколько шагов вперед, слушая, как хрустит лед и свинцовый снег.
— Как ты… — она поворачивается к девушке, пытаясь понять, следуют ли за ней. Как ты выжила? Как оказалась здесь? Как оказалась… такой? В желудке сворачивается липкий ком из тревоги и чего-то еще, что Лейн пока не может разобрать — это не были грехи Одри, которые она взращивала в себе, но что-то другое. Что нельзя было объяснить знакомым и привычным. — Добралась? До Роткова путь неблизкий, а все дороги замело метелью. Говорят к нам движется еще несколько групп беженцев, не представляю, как они пройдут через эти снега. Мы здесь уже потихоньку возвращаемся к саням с собачьими упряжками. Homo omnia consuevit.
Ибо человек смертен и хрупок и пользоваться этим умеет.