Это было ожидаемо, но всё равно… шоком. Чем-то неправильным.
Максим лежал на полу, у стола, который они с Надей несколько месяцев назад подбирали вместе с нынче алыми от крови занавесочками; с перепачканным в крови подбородке; с застрявшими в волосах и в стене черепными косточками и кусочками мозга. Неподвижный, но уже не так пугающе, наверное, успевший немножко завоняться; видимо, лежит тут несколько часов, достаточно, чтоб испустить дух, но недостаточно для того, чтоб обнаруживший, - Добрыня, сиречь, - успел предпринять хоть какие-то меры для реанимации незадачливого суицидника.
Да и поди ж ты, реанимируй человека с пробитыми мозгами.
… и всё очень точно, паразит, рассчитал. По времени. Если бы дело не касалось именно Волкова, Добр бы сказал, хладнокровно; с этой своей волковской педантичностью оставил всю квартиру в идеальном порядке, испортив одну только кухню, где убраться было бы проще всего. Импульсивно, правда, табельным пистолетом, наверное, чтоб долго не мучиться.
Даже записку написал подробную. Чтоб фактом своей кончины не доставлять никому неудобств.
- Кретин.
Добрыня злится, хотя всё прекрасно понимает.  «Я бы, сука, не испытывал неудобств, если бы ты, козёл такой, не решился бы на самовыпил», - на Максима он, конечно, злится; но на себя тоже, может, даже больше. Не любит это чувство, не любит испытывать вину и осознавать, что у людей, за которых взял когда-то на себя ответственность, что-то идёт по всем известному месту.
Вздыхает. Осматривается ещё раз. Качает головой и снова вздыхает.
На стенах кухни, оконном стекле – полнейший артхаус. Макс явно знал, что делал, чем стрелял, куда, и какими патронами; чтоб наверняка вынести содержимое черепной коробки за её пределы.

… насколько это возможно, аккуратно кладёт тело Макса на диван в соседней комнате; смотанным валиком плед подпирает шею и наклоняет его голову чуть вбок, свежими проплешинами на затылке, к стене. Отмечает, что пострадала еще и шея; тоже, наверное, будет болеть, когда разлетевшиеся позвонки у самого основания черепа встанут на место.
Если встанут, конечно. Не хотелось бы к хроническим депрессии и алкоголизму добавлять еще и инвалидность.
Эманации души, возвращаемой в тело, почувствовал всем естеством; отметил дрогнувшие крылья носа и еле заметное судорожное движение грудной клетки. Кадык Макса чуть дрогнул и Добру показалось, что он услышал тихий хрип.
Макс медленно, но верно возвращался к жизни.
Заклинание, наложенное на Волкова в том сраном клубе в полупьяном бреду, работало диво, как хорошо.

***

Это, вроде бы, случилось в апреле.
Добр весьма смутно помнит тот вечер; в клубе, несмотря на огромную толпу, не было душно, все казались вполне себе своими, - хотя поди ж ты, не признай своим чувака, с которым несколько часов подряд заливал глаза! – настолько, что именно тогда признался Волкову, что сам, так сказать, с особенностями. Ну, сверхъестественного характера.
С кладбищами, гриммуарами и приколами из разряда «я вижу мёртвых людей».
Максим, конечно же, всё воспринял как шутку. Как и сам Добр, воспринял, наверное, если бы не варился во всём этом сверхъестественно-шизотерическом бардаке с рождения. Ну и хуй бы с ним, пришло тогда в голову, это он сейчас не верит.
Какую-нибудь хуйню, тем не менее, сделать всё равно захотелось.

- Делаю хуйню, - резюмирует Добр.
Хмурит брови, напрягает мышцы шеи. Закатывает рукава рубашки до локтей, демонстрируя пару ритуальных татуировок. «Подожди-подожди», - почему-то нашёптывает чуйка, - «Уходить рано. Опасно».
… обхватывает лицо ладонями, касается своим лбом Макса. Прикрывает глаза, нашёптывает сбивчиво слова, вычитанные в бабкиной старой книжонке; поминает то Марену, то Навь с Чудью.
Чувствует загривком, лопатками и даже тем, что пониже спины, как что-то отзывается. Радостно так, будто в предвкушении;  с восторгом старой собаки, которую не брали на охоту из-за немощи, почуявшей лисицу в хозяйском дворе.
Хватает со стойки соль, растирает в ладонях. Бросает по четырём сторонам света, себе и Максу за оба плеча.
- Чтоб без меня тут это, - грозит товарищу пальцем, - Не подох, Волков.