Камера была маленькой. Не такой, как подземелья Малфой-мэнора — те были знакомы с детства, пахли старым вином и пылью веков, — а чужой, казённой, пропитанной сыростью и чьим-то застарелым отчаянием. Каменные стены сочились влагой, и где-то в углу монотонно капала вода: кап-кап-кап, размеренно, как метроном, отсчитывающий оставшиеся минуты. Драко Малфой сидел на жёсткой койке, привалившись спиной к холодной кладке, и смотрел на собственные руки.

Руки дрожали. Это бесило его больше всего.

Он сжимал пальцы в кулак, разжимал, снова сжимал — дрожь не уходила. Мелкая, противная, предательская. Малфой не должен дрожать. Отец вдалбливал это годами, с самого детства: «Осанка, Драко. Подбородок выше. Ты не плебей, чтобы трястись от страха. В тебе кровь двадцати восьми чистейших родов, веди себя соответственно». Легко было говорить, когда ты Люциус Малфой, когда ты смотришь на всех свысока из-под дорогой трости с серебряным набалдашником, когда за твоей спиной — связи, деньги, Тёмный Лорд. Легко было учить сына гордости, когда сам ты никогда не сидел в камере Министерства магии, ожидая суда, который мог отправить тебя в Азкабан до конца твоих дней.

Драко усмехнулся — сухо, безрадостно. Отец тоже сидит где-то здесь. В другом крыле, в другой камере. Интересно, у него тоже дрожат руки? Или он сидит, выпрямив спину, и смотрит в стену тем самым фирменным взглядом, которым смотрел на провинившихся домовиков и маглорождённых выскочек? Драко надеялся, что у отца тоже дрожат. Хотя бы у него. Хотя бы сейчас.

Факел в коридоре потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Окон в камере не было, и Драко потерял счёт времени. Сколько прошло с момента, как всё закончилось? Сутки? Двое? Может, больше. Он помнил Большой зал — огромное пространство, залитое утренним светом, и ряды тел на каменном полу. Он шёл мимо них, спотыкаясь, всё ещё не веря, что жив. Крэбб. Крэбб лежал там, в Выручай-комнате, погребённый под обломками и собственным адским пламенем. Драко до сих пор чувствовал жар на лице, до сих пор слышал свой собственный крик: «Не смей!» Крэбб не послушал. Никто никогда не слушал. А теперь Крэбб мёртв, а Драко сидит в камере и ждёт суда, и это, наверное, какая-то чудовищная насмешка судьбы — потому что кто из них двоих больше заслуживал смерти?

Он потёр лицо ладонями. Кожа была сальной, волосы слиплись — когда он в последний раз мылся? В Мэноре, до того, как Поттера привели. До того, как всё окончательно рухнуло. Он помнил тот момент с болезненной, выжженной на сетчатке ясностью: Грейнджер кричит под Круциатусом Беллатрисы, Уизли орёт где-то в подвале, Поттер стоит с распухшим лицом, а тётя Беллатриса тычет палочкой Драко в грудь и требует: «Посмотри! Посмотри на него! Это Поттер?» И Драко смотрел. Смотрел в глаза Гарри Поттера — зелёные, даже сквозь отёк узнаваемые, — и думал только одно: «Только не смотри на меня, Поттер. Только не выдавай. Только не смотри».

Он не знал, почему колебался. Почему не сказал сразу: «Да, это он». Может, потому что уже тогда понимал — Тёмный Лорд проиграет. Может, потому что устал. Может, потому что Грейнджер кричала, а он слышал в её крике голос матери — Нарцисса тоже кричала, когда Волан-де-Морт наказывал Люциуса, и этот звук Драко не мог забыть, сколько бы огневиски ни выпил. А может, просто потому, что он никогда не был убийцей. Дамблдор сказал ему это там, на Астрономической башне, и старик был прав. «Драко, ты не убийца». Откуда он знал? Откуда он, Мерлин его раздери, знал?

Драко встал и прошёлся по камере. Три шага в длину, два в ширину. Клетка. Клетка для хорька — Поттер, наверное, оценил бы иронию. Грюм, тогда, на четвёртом курсе, превратил его в хорька и подвесил в воздухе, и Драко до сих пор помнил это чувство — унизительную беспомощность, когда ты висишь вниз головой, а все вокруг смеются. Тогда он поклялся себе, что больше никогда не будет беспомощным. И вот он здесь. В клетке. Беспомощнее, чем когда-либо.

Он остановился и прижался лбом к холодной стене. Камень холодил кожу, и это немного помогало собраться с мыслями. Нужно было подумать о суде. Что он скажет? Как будет защищаться? У него не было денег на адвоката — счета Малфоев заморожены, поместье опечатано, всё, чем владела семья на протяжении столетий, в один момент стало вещественными доказательствами. У него не было влиятельных друзей — все, кого отец называл «друзьями», либо мертвы, либо в бегах, либо сидят в таких же камерах. У него не было ничего, кроме правды. А правда была паршивой защитой.

Правда заключалась в том, что он взял Метку добровольно. Никто не приставлял палочку к его горлу — он сам закатал рукав, сам протянул руку, сам стиснул зубы, когда Чёрная Метка вплавлялась в кожу. Отец тогда стоял рядом и смотрел с гордостью, и Драко хотелось верить, что он тоже горд, — но он не был. Он был в ужасе. Метка горела, и жжение не проходило никогда, оно просто становилось привычным, как старая боль, о которой забываешь, пока не заденешь неловким движением.

Правда заключалась в том, что он пытался убить Дамблдора. Не просто пытался — планировал, продумывал, готовился. Ожерелье, отравленная медовуха, Исчезательный шкаф — он потратил весь шестой курс на то, чтобы выполнить приказ, потому что знал: если он провалится, убьют его. Или мать. Или отца. Или всех сразу. Он просыпался в холодном поту, он плакал в туалете у Плаксы Миртл, он не спал ночами, пытаясь починить чёртов шкаф, — и ради чего? Ради того, чтобы в решающий момент опустить палочку. Ради того, чтобы стоять и смотреть, как Снейп делает за него грязную работу.

Правда заключалась в том, что он трус. Всегда был трусом. Храбрость Поттера, жертвенность Грейнджер, упрямство Уизли — ничего этого в нём не было. Был только страх. Страх перед отцом, перед Тёмным Лордом, перед болью, перед смертью. Страх, который заставлял его говорить гадости, задирать нос, изображать превосходство — потому что если ты смотришь на всех свысока, никто не видит, как ты дрожишь внутри.

Драко отвернулся от стены и снова сел на койку. Метка на левом предплечье чесалась — старая, дурацкая привычка. Он потёр её через рукав, не закатывая ткань. Он не хотел видеть её сейчас. Не хотел видеть череп и змею, которые когда-то казались символом могущества, а теперь стали клеймом. Клеймом убийцы, предателя, Пожирателя смерти. Даже если его оправдают — а он сомневался, что оправдают, — Метка останется с ним навсегда. Каждый, кто увидит его левое предплечье, будет знать: вот он, Драко Малфой, бывший Пожиратель, сын Люциуса, предатель чистокровных идеалов. Никто не спросит, хотел ли он этого. Никто не спросит, боялся ли он. Никто не спросит, почему он опустил палочку там, на башне, и почему он не выдал Поттера в Мэноре. Они увидят только Метку. Метка — это всё, что от него останется.

Если только Поттер не придёт.

Эта мысль была тонкой, как паутина, и такой же хрупкой. Драко цеплялся за неё, хотя умом понимал: глупо. С какой стати Поттеру его спасать? После всего, что было? После шести лет взаимной ненависти, после «Поттер — вонючка», после того, как Драко стоял и смотрел, пока Беллатриса пытала Грейнджер? Да Поттер должен мечтать о том, чтобы Драко сгнил в Азкабане. Должен радоваться, что одним врагом меньше.

Но он вытащил его из огня. В Выручай-комнате, когда адское пламя пожирало всё вокруг, когда Крэбб уже падал в огонь, а Гойл визжал от ужаса, — Поттер развернул метлу и протянул руку. Драко помнил этот момент каждой клеточкой тела: жар, дым, ветер от крыльев дракона, и рука Поттера — грязная, в крови, но твёрдая. «Хватайся!» И Драко схватился. Вцепился мёртвой хваткой, как утопающий, и Поттер вытащил его. Вытащил, хотя мог оставить. Никто бы не осудил. Никто бы даже не узнал.

Зачем он это сделал? Драко не понимал. Не понимал тогда, не понимал сейчас. Это не укладывалось в его картину мира — мир, где враг спасает врага, где Поттер рискует жизнью ради Малфоя. Это было неправильно. Это было... по-гриффиндорски. До отвращения благородно. До зубовного скрежета глупо.

И всё же он вытащил. И это давало Драко крошечную, микроскопическую надежду на то, что Поттер, возможно, скажет правду на суде. Что он подтвердит: Малфой не убивал. Малфой опустил палочку. Малфой не опознал меня в Мэноре. Малфой не такой, как его отец.

Хотя, конечно, он был таким. Кровь Малфоев текла в его жилах, и от этого никуда не деться. От воспитания, от привычек, от того, как он морщился при слове «маглорождённый» — хотя теперь, после всего, это слово уже не вызывало прежнего отвращения. Грейнджер, при всех её недостатках, была умнее его. Смелее. Сильнее. Она выдержала Круциатус Беллатрисы и не сломалась — а он, Драко, сломался бы через пять секунд. Он знал это. Знал и ненавидел себя за это.

В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, с металлическим отзвуком — аврорские ботинки. Драко мгновенно выпрямился, одёрнул мантию, пригладил волосы. Рефлекс, вбитый годами: Малфой не показывает слабость. Малфой встречает опасность с гордо поднятой головой. Даже если внутри всё сжимается в ледяной ком. Даже если сердце колотится где-то в горле.

Шаги остановились у его двери. Лязгнул засов. Дверь открылась — медленно, со скрипом, будто нарочно растягивая момент.

На пороге стоял аврор. Высокий, широкоплечий, с жёстким лицом и холодными глазами. Драко не знал его имени — может, и к лучшему. Аврор смотрел на него так, как смотрят на раздавленную слизняком гусеницу: с брезгливостью и толикой любопытства. Интересно, что он видел? Тощего восемнадцатилетнего парня с серым лицом и тёмными кругами под глазами? Жалкого наследника павшего рода? Или просто Пожирателя смерти, которому самое место в Азкабане?

— Малфой, — голос аврора был ровным, как удар метронома. — На выход.

Драко встал. Ноги были ватными, но он заставил их двигаться — шаг, ещё шаг, подбородок выше, плечи расправить. Отец сказал бы: «Вот так, Драко. Истинный Малфой». Только отца здесь не было. И, возможно, никогда больше не будет.

Он вышел в коридор. Факелы отбрасывали на стены пляшущие тени, и Драко на мгновение показалось, что одна из них похожа на дементора. Он вздрогнул и тут же возненавидел себя за это. Аврор заметил — уголок его рта дёрнулся в усмешке.

— Боишься? — спросил он. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

Драко ничего не ответил. Он шёл по коридору, считая шаги, чтобы отвлечься. Пять, десять, пятнадцать. Поворот. Ещё коридор. Лестница вверх. Где-то там, наверху, был зал суда — он видел его однажды на фотографии в «Пророке», когда судили кого-то из Пожирателей после Первой магии. Высокие скамьи, Визенгамот в алых мантиях, цепь на кресле подсудимого — цепь, которая оживает и сковывает запястья, если ты пытаешься лгать. Драко знал, что она его скуёт. Потому что он будет лгать. Он будет лгать о том, что Метку ему навязали силой. Будет лгать о том, что он не знал о планах Тёмного Лорда. Будет лгать, лгать, лгать — потому что правда слишком уродлива, чтобы её предъявлять суду.

Если только Поттер не придёт.

Если только Поттер не скажет за него правду.

Драко не знал, придёт ли он. Не знал, захочет ли. Но он цеплялся за эту надежду, как цеплялся за метлу Поттера в горящей Выручай-комнате, — отчаянно, слепо, не думая о том, что будет дальше.

Потому что «дальше» могло не быть вовсе.

Аврор толкнул тяжёлую дверь, и в лицо ударил свет — яркий, режущий глаза после полумрака камеры. Драко зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, увидел зал. Высокий потолок, ряды скамей, люди в алых мантиях. И цепь на кресле подсудимого — тускло поблёскивающая в свете факелов, терпеливо ожидающая своего часа.

— Драко Люциус Малфой, — раздался голос откуда-то сверху, — вы обвиняетесь в пособничестве Тёмному Лорду, участии в террористической организации «Пожиратели смерти» и покушении на убийство.