Давид молчит долго. Настолько долго, что тишина между ними начинает жить собственной жизнью — вязкой, теплой, наполненной тихим плеском воды и сбившимся дыханием Одри. Он чувствует, как под его ладонями постепенно расслабляется ее тело, как дрожь, еще недавно ломавшая девушку изнутри, понемногу стихает, уступая место усталости, тяжелой и глубокой, будто кто-то навалил ей на плечи весь небесный свод разом. И от этого зрелища внутри демона поднимается настолько темная, удушающая ярость, что на короткий миг ему кажется — если сейчас закрыть глаза и позволить себе сорваться, стены этой ванной комнаты просто не переживут всплеска его силы.

Шепфамалум сделал с ней нечто чудовищное.

Не убил. Нет. Смерть, как ни странно, была бы куда милосерднее того существования, на которое их обрекли. Темный Бог взял живого, чувствующего человека и вложил в нее часть собственного голода, собственной ненависти, превратив Одри в сосуд силы, которую даже в Аду предпочитали не называть лишний раз вслух. И хуже всего было то, что Давид ничего не мог с этим сделать. Впервые за долгие века собственного существования он сталкивался с проблемой, которую нельзя было решить ни насилием, ни угрозами, ни кровью.

А ведь раньше ему казалось, что кровь способна решить абсолютно все.

Пальцы мужчины медленно скользят вдоль ее позвоночника, осторожно, почти невесомо, словно он боится причинить ей еще больше боли. Влажные пряди липнут к девичьей коже, а под ладонями чувствуется напряжение — не физическое даже, а какое-то внутреннее, засевшее глубоко под ребрами. Одри держится. Из последних сил, отчаянно, почти остервенело держится за саму себя, и именно это разрывает Давиду душу сильнее всего.

Она все еще борется, даже сейчас. Даже после всего.

Он прикрывает глаза, коротко уткнувшись носом в ее мокрые волосы, вдыхая знакомый запах шампуня, горячей воды и чего-то неуловимо родного, отчего в груди становится почти физически больно. Страшно представить, что было бы, не верни они ее тогда. Не пойдя на эту проклятую сделку. Не продай все они собственные души за право снова услышать ее голос.

И как же отвратительно осознавать, что, несмотря ни на что, Давид ни о чем не жалеет. Если бы пришлось — он сделал бы это снова. И снова. И еще тысячу раз.

— Одри… — его голос звучит тихо, хрипловато, будто каждое слово приходится буквально вытаскивать из себя. — Посмотри на меня.

Он осторожно касается пальцами ее подбородка, вынуждая поднять взгляд, и на короткий миг внутри все болезненно сжимается. В ее глазах — страх. Не перед ним, не перед происходящим вокруг, а перед самой собой. Давид слишком хорошо знал этот взгляд. Видел его у демонов, которые впервые понимали, что способны получать удовольствие от чужой боли. Видел у бессмертных, которые однажды переступили черту и уже не смогли вернуться назад.

Но Одри не была чудовищем.

Пока человек боится потерять себя — он все еще остается собой.

— Знаешь, что я вижу сейчас? — мужчина слабо усмехается, большим пальцем медленно проводя по ее влажной щеке. — Не монстра. Не сосуд Шепфамалума. Не угрозу для мира, о которой все вокруг так любят шептаться. Я вижу девушку, которая сидит передо мной и боится причинить вред другим сильнее, чем боится собственной смерти.

Его крылья смыкаются плотнее, окончательно отрезая их от остального мира, превращая тесную ванную комнату в подобие убежища, существующего отдельно от всего остального. Давид почти физически ощущает, как отчаянно ей нужен сейчас этот островок безопасности — место, где можно хотя бы ненадолго перестать быть оружием в чужих руках.

— И да, мне знакомо это чувство, — продолжает он уже тише, задумчиво скользя взглядом по воде. — Когда сила впервые начинает казаться… правильной. Когда ты вдруг понимаешь, что можешь заставить других бояться тебя, и какая-то часть внутри облегченно выдыхает, потому что страх — это контроль. А контроль дарит иллюзию безопасности.

Уголок его губ дергается в кривой усмешке.

— Добро пожаловать в жизнь любого демона, ma belle.

Но шутка выходит слишком усталой, чтобы по-настоящему разрядить атмосферу. Давид качает головой и снова смотрит на нее — внимательно, серьезно, без привычной насмешки, за которой он столько веков прятал самого себя.

— Только вот знаешь, в чем проблема? Шепфамалум рассчитывает, что ты либо сломаешься под тяжестью этой силы, либо добровольно позволишь ей себя сожрать. Для него нет разницы. Ему нужен результат. — Его пальцы сильнее сжимают ее ладонь. — И именно поэтому ты не должна отдавать ему эту победу.

Он делает короткую паузу, словно собираясь с мыслями, прежде чем продолжить уже мягче:

— Ты сказала, что почувствовала себя свободной там, на скале. Без вины, без страха, без необходимости все время быть правильной. И я тебя понимаю гораздо лучше, чем тебе кажется. Потому что нас обоих слишком долго пытались сделать удобными для чужих планов. — Его взгляд на миг темнеет. — Твой отец. Шепфамалум. Этот выскочка рядом с ним. Ад. Все они одинаковые. Всем им нужна версия тебя, которой можно управлять.

Он осторожно убирает мокрую прядь волос с ее лица и наклоняется ближе, касаясь лбом ее виска.

— Но сила сама по себе не делает тебя чудовищем, Одри. И желание жить — тоже. Даже если ради этого тебе пришлось впервые в жизни позволить себе ненавидеть.

На последних словах голос Давида становится почти шепотом.

— Я видел настоящих монстров. Поверь мне, любовь моя… ты на них совсем не похожа.

Он медленно выдыхает, прикрывая глаза, а затем вдруг тихо смеется — без веселья, скорее от собственной усталости.

— А что касается Микаэля… если он хоть на секунду решит, что ты опасна, ему придется сначала объяснить это мне. А я сейчас не в том состоянии, чтобы вести мирные переговоры.

В этой фразе все еще слышится привычная легкость, почти насмешка, но между тем, он говорит серьезно. Он действительно готов ради нее сжечь весь мир. И именно это пугает его самого едва ли не сильнее силы Шепфамалума.