Сточенный карандаш замирает у полураскрытых губ, а затем медленно опускается под тяжестью удерживающей его ладони, проводя ровную графитовую линию точно по центру кончика языка — выверенно, почти хирургически симметрично. Человеческий мозг любит симметрию; ищет её инстинктивно, цепляется за неё взглядом, как за доказательство правильности мира. И всё же абсолютная симметрия пугает — как неподвижные лица кукол бунраку, как слишком человеческие движения андроидов, как фотографии людей, в которых обе половины лица идеально отражают друг друга. Природа предусмотрела это заранее: идеальное всегда кажется мёртвым. Ненастоящим.

Кристофер не идеален. Даже близко. Правый глаз у него видит хуже левого почти на полдиоптрии, из-за чего стрельба остаётся унизительной пыткой: нормативы он закрывает едва-едва, на упрямстве и злости к самому себе. Его мутит от крови, он не ест ничего, обладающего центральной нервной системой, и в участке давно уже ходит под прозвищем «этот задохлик» — вроде бы беззлобным, но с тем особенным презрением, которым награждают всех, кто недостаточно похож на остальных. Крис никогда не станет человеком, которого хотел бы видеть рядом с собой его отец: легендарный агент ФБР, читающий лекции в Куантико между интервью и очередными книгами о собственной героической биографии. В детстве Крису казалось, что отец разговаривает с телекамерами чаще, чем с ним самим.

У Криса нескорректированный СДВГ, признаки аутизма и пугающая, почти болезненная одержимость закономерностями. Он замечает связи там, где остальные видят хаос: между тембром голоса и ложью, между выбором слов и травмами детства, между любовью подозреваемого к своей собаке и характером разрезов на теле очередной жертвы. Мир для него никогда не был цельной картиной — скорее бесконечной системой повторяющихся паттернов, которые складываются друг в друга, как прозрачные листы кальки. Именно поэтому он заставляет себя смотреть, даже когда желудок сводит судорогой.

Руки последнего парня нашли в мусорном пакете неподалёку от пляжа Олимпик — почти в двадцати пяти милях от ног. Крис открывает плотный бумажный конверт с фотографиями и сперва пролистывает их быстро, почти механически, словно надеясь проскочить этот неприятный процесс. Затем заставляет себя остановиться. Медленный вдох. Ещё один. Он раскладывает снимки по столу уже осторожнее, методично, превращая чужую смерть в схему, в мозаику, в задачу, которую можно решить. На секунду приподнимает очки двумя пальцами, устало прикрывая глаза: серые, синюшные и алые пятна расплываются перед взглядом в мутное нечто цвета испорченного мяса.

Скрип двери он не слышит, слишком глубоко утонув в собственных мыслях, но знакомый химически-сладкий запах достигает его ушей раньше чужих шагов.

— Тебя выдают леденцы.

Крис поднимает взгляд на Элизабет — и улыбается мягко, устало, немного натянуто; так улыбаются люди, которые уже несколько часов держатся исключительно на кофеине и силе воли. Он поправляет прядь волос у виска, шевельнувшуюся от её дыхания.

— Снова меня спасаешь.

В участке все питаются так, будто живут внутри дешёвого полицейского сериала: кофе из автомата, глазированные пончики, жирное мясо в круглосуточных барах после смены. Только Эбигейл из архива периодически приносит с собой аккуратные ланчбоксы с капрезе и делится ими с Крисом, наблюдая за тем, как он педантично выбирает листья базилика и складывает их отдельно, с каким-то почти супружеским умилением. Это немного тревожит. В двадцать семь лет, если ты не психопат, не наркоман и не гей — по мнению окружающих, разумеется, — у тебя нет ни одной уважительной причины не отвечать взаимностью симпатичной девушке.

— Прости за это, — тихо произносит он, кивая в сторону фотографий, разложенных по столу с почти болезненной аккуратностью, словно паззл для особенно испорченного ребёнка.

Когда руки Белль обвиваются вокруг его плеч и шеи, тело реагирует раньше сознания: мышцы на мгновение деревенеют, инстинктивно сопротивляясь вторжению в личное пространство, но затем постепенно расслабляются. Крис накрывает её ладони своими, удерживая их на себе чуть крепче, будто это что-то, способное удержать его самого от распада. Он наклоняется и коротко касается губами её плеча — почти невесомо, через ткань футболки.

Из всех людей в мире об их отношениях знает только Джереми. Просто невозможно скрывать что-либо от человека, с которым делишь патрульную машину, ночные смены и дешёвый кофе по двенадцать часов подряд. Да и Джереми для Криса давно стал куда большим, чем напарником. Чем-то ближе к настоящему отцу — не идеальному мужчине с экрана телевизора, а живому человеку, которому плевать на репутацию сильнее, чем на собственного ребёнка.

— Буйвол? — до Криса доходит не сразу; он хмурится, перебирая мысли, а затем тихо усмехается, понимая, что они говорят об одном и том же. — Сказал, что поедет в Сибрук проверить какой-то склад. Что-то там показалось ему подозрительным… Эй?

Он щурится, наконец замечая, как Белль почти повисает на нём всей тяжестью тела — приятно, доверчиво, но устало. Крис поднимается из кресла вместе с ней, морщась от боли в затёкшей спине, и усаживает Элизабет на своё место, пока сам остаётся стоять рядом, опираясь бедром о край стола. Лампа над ними потрескивает тусклым жёлтым светом, фотографии шелестят от сквозняка из приоткрытого окна, а за стеклом воет сирена где-то на соседней улице.

— Устала? Что сделать, чтобы тебе стало лучше?