madalen duke – how villains are made

...но, увы, вечным страхам не стать никогда потерей,
и они до конца будут мне непосильной ношей.

Запах сырой, вырытой могилы ударяет в ноздри гниением утраченной человеческой жизни. Еще одной. Вереницей бесконечных потерь, за которой не уследить_не остановить, разъедает кожу проникая через поры. Копоть сожжённой мебели, ткани, п л о т и, мазками тянется по всему периметру церкви, оседая на стенах и деревянном полу. Шерри чувствует, как тошнота подбирается выше, застывая в глотке омерзительно кислым комом, желая вырваться наружу. Она чувствует дыхание жестокой и мучительной смерти на расстоянии, вокруг все буквально пропитано ей – начиная от тлеющих и разрушенных обломков, заканчивая медицинскими мешками для трупов. Ноги врастают в сырую землю каблуками ее сапог, за желтой лентой слоняются сотрудники местной полиции и приглашенные агенты из управлений по обеспечению безопасности от биотеррористической угрозы. Шерри не узнает ни одного лица, все смазано, размыто – красно-синими мигающими огнями мигалок от машин, пузатыми станциями скорой помощи на колесах, силуэтами проносящимися мимо и слоняющимися, казалось, без дела на месте трагедии.

143 человека.

Цифра раскаленным железом оставляет на подкорке отметину, клеймо позора всех, кто позволил этому случится. Кто обещал, клялся и работал, дабы предотвратить очередную катастрофу. Шерри делает шаг вперед – несмелый, она колеблется, прикидывая, а не сон ли это все? Ужасно реалистичное ведение, захватившее ее сознание и утопившее в самом страшном страхе? Десятки умерших по воле каких-то отморозков, решивших, что им все сойдет с рук. Но не сошло. По мановению сраной волшебной палочки, группа захвата окружает место и пакует выживших террористов в наручники. Шерри этого не видела, вычленила детали из обрывков фраз патрульных, складывая картинку в единый паззл, в котором единственная деталь была утеряна – Шерри Биркин должна была лежать там же. Она делает еще шаг, и силы будто разом покидают все ее тело: ноги подкашиваются, едва она замечает, как из зияющей дыры, что некогда была входом в церковь, выносят еще одно тело с мертвенно-бледным лицом и знакомой светлой челкой. Почти такая же, как была у Шерри. Воздух выбивают из легких осознанием, будто кто-то со всего маху ударил ее в грудь бетонным блоком – Энни, милая Энни, ее кузина м е р т в а. Как и дядя Билл. Тетя Дженна. И бабушка Элеонор…

они все

м е р т в ы.

- Ты знал… - мерцающая под потолком флуоресцентная лампа нервирует, раздражает где- то на периферии. Джейк смотрит на девушку сочувствующим взглядом, в котором таилась какая-то сопливая жалость к ней. Биркин задыхается. Ей не хватает воздуха, бронхи сжимаются до состояния игольного ушка. В ее глазах – застывшее море из слез и злости, что никак не выйдут наружу, копятся, раздирая и без того свежую рану. Взгляд голубых глаз упирается в лицо бывшего наемника, считывая каждый дрогнувший мускул под его кожей. Он мог ничего не говорить, и кажется, знал об этом. Он словно дает ей возможность выговорится, накричать на него, обвинить во всем, чтобы потом сгрести ее дрожащее тело в свои объятия и успокоить.
Но не в этот раз.

У Шерри внутри – агония, бьющая по каждому нерву раскаленным хлыстом. Все спесь правительственного агента сползает с ее вида болью, утекает куда-то в недра канализации, где чертовски воняет предательством. Его предательством. Мюллер приоткрывает губы, намереваясь что-то сказать и одновременно медленно наклоняясь вперед.

- Ты все, мать твою, знал… - шепот на грани. Вот-вот и она сорвется на крик, но этого момента не наступает, толща соленых слез прорывается наружу влажными полосами по щекам и в недрах этого взгляда можно заметить алый всполох разочарования. Он лгал. Лгал о том, что Биркин нужно поехать с ним за город, провести время вместе, ведь задания разрывают их расстоянием на долгие месяцы. Он лгал ей о нежности и наплыве чувств. Он лгал ей обо всем. Чтобы закончить какую-то чертову операцию, что они разрабатывали с отрядом полгода. И ради чего? Подбородок Шерри дрожит, все слова застревают в горле, остаются на языке невысказанной ненавистью. Они стоят посреди ее кабинета во мраке оконченного рабочего дня и Шерри нестерпимо хочется сбежать.

Едва Джейк делает шаг навстречу, она отстраняется, медленно ворочая головой из стороны в сторону.

- Нет.

К о н е ц.

***

Последняя капля падает в чан с переполненными эмоциями и они стремительно смешиваются внутри, выливаются бурной горной рекой, сметая все, что было «до» течением. Препараты, державшие психику в узде последние месяцы выброшены в мусорку, а рецепты гниют ненужностью и просроченными датами в ящике спальни, вместе со всеми медицинскими документами. Леон приходит к ней в ночи и неосторожно срывает чеку своими попытками объяснить все, говоря какой-то сраный бред о необходимости и важности тех ублюдков, что забрали остатки ее семьи. Шерри мысленно льет на всю свою квартиру бензин и в ее голове лишь одно желание – сжечь здесь все. Сжечь воспоминания, моменты, надежды. Испепелить каждую деталь, превратить в пыль чужие слова и сгореть в этом пламени вместе со всем. Она не хочет ничего слышать, убегая из угла комнаты в другой угол, пугая своим безумием, что захватило ее, бывшего опекуна. Шерри глотает сдавленные слезы и истерика окончательно побеждает -  сердце не фигурально сжимается от острой иглы, голова раскалывается надвое от взрыва вырвавшихся рыданий. Голые колени ударяются об пол и тело сгибается в нестерпимой боли:

- Я не могу! Не могу! Я не могу это больше выносить, - сдавленный девичий голос тонет в беспристрастных голых стенах, и эфемерное смотрит на ее страдания безучастно. Биркин чувствует тяжелый взгляд Кеннеди на себе, но остановится уже не может. Мучительный приступ продолжается, заставляя девушку издавать сдавленные звуки рыданий снова и снова, - Я хочу… чтобы это прекратилось. Прекрати это…

На сжатых со всей силы кулаках начинают белеть костяшки и короткие ногти вонзаются в тонкую кожу ладоней, оставляя на ней полумесяцы из отметин. Где найти этот выключатель? Как закончить ч у в с т в о в а т ь. Потери невыносимой ношей падают на ее острые, узкие плечи громадной скалой, прибивая Шерри к земле. Если бы сердце можно было разорвать, она бы не задумываясь сунула руки в собственную грудь и рывком прекратила бы все. Но нельзя. Не получится. Н е в о з м о ж н о. От этого осознания истерика выходит на новый виток.

эта боль никогда не уйдет.

Дни проходят в больничном режиме – наглухо закрытые окна, шторы не пропускают дневной свет. Могилы вырыты. Люди похоронены. Одну, только вот, забыли. Шерри хоронит себя живьем в квартире, выживая на куске курицы из какого-то дешевого полуфабриката и редкими ночными вылазками на улицу. В подворотнях каменных джунглей видишь то, ради чего не хочется больше никого спасать – воры, насильники, убийцы. В голове начинают вертеться шестеренки, отсчитывая минуты до момента, пока не станет слишком поздно возвращаться. Биркин делает глубокий вдох, вечерний воздух холодит кожу, но затылком она буквально чувствует присутствие кого-то еще в этом безлюдном парке.