Виктор глубоко втягивает носом воздух. Рядом с Нечаевым галлюцинации на короткий миг, издевательски сняв шляпу, скрываются за кулисами театра их тесно сплетенных судеб. Ученый поднимает голову, вглядываясь в беспокойные штормовые глаза и слабо улыбается. Нечаев волнуется за него, это ясно как пить дать. Любит. Все еще. Чудище в груди удовлетворенно кивает словам аргентумца, отмечая его ответ как приемлемый, и снова сворачивается в клубок, словно ожидая новых угроз.

Мужчина мягко целует Сергея, сначала игнорируя его вопросы, позволяя себе на короткий миг раствориться в том тепле, что дарит партнер, забыть об ответственности, что так давит... Он не сможет рассказать ему. Никогда. Потому что Виктор прекрасно видит, как капитан виляет хвостиком перед Сеченовым, и вряд ли захочет слушать слово против. Не поймет. Терпкая горечь разливается в душе, но упрямство, врожденное, что не раз заставляло подниматься с колен, превозмогая усталость и доводя все до абсолютного идеала, все еще верит, что у них есть будущее. Хочется тоже взять отпуск, увезти Нечаева в деревню, на речку. Рыбачить, купаться, просыпаться под рики петухов по утру. Вдыхать полной грудью этот чистый воздух, наполненный ароматами хвои — его деревня была окружена удивительной природой: с одной стороны полукругом ее обнимал лес, с другой начиналось широкое поле и его рассекала река. Неглубокая, узенькая, но купаться туда ходили многие и с удовольствием. И сейчас так хотелось сбежать от жары и всего, что тяготило, давило на плечи, подобно небу, что держал на плечах титан Атлант. Узкие улочки, по которым хотелось неспешно пройтись, лениво махнув соседям, протяжное мычание коров, пасущихся на поле и стук колес где-то за лесом — никакого «Коллектива», только свобода.

— Я просто... Соскучился. И ужасно устал. Это тебе не кулаками махать, Сережа. — тихо усмехается Виктор, зарываясь пальцами в волосы капитана и чуть ероша их сзади, у основания черепа.

Частично — это правда. Бессонные ночи в угоду гениальному мозгу, просчеты, тесты на поведение и тесты различных частей робота перед тем, как создать цельную конструкцию. Быть гением тяжело — инженер знал это не понаслышке. Разум работает на 200%, забываешь о сне, еде, и едва ли не валишься с ног, загоняя себя до черных кругов под глазами. И в итоге выходит нечто... Совершенное.

Да. Именно так. Совершенное — думает Виктор, любуясь профилем Нечаева, с сожалением понимая, что туалет  — не место для любовных утех. Не то, чтобы ему не хотелось, о нет. Когда мужчина упомянул купание, в глазах Петрова вспыхнул хищный, голодный огонек. Подумав о капельках воды на красивом, подтянутом и рельефном теле партнера, он почувствовал самый настоящий голод. Хотелось все бросить к чертям и прямо сейчас воплотить в реальность все свои желания, но он не мог. Тяжкий вздох, почти болезненный новый стон, слетел с его губ, когда Виктор понял, что время, отведенное для них двоих, утекает сквозь пальцы. Быть может, это его последний вольный день...

— Отпуск это хорошая мысль. Хотел бы и я выпросить пару недель отгула, да только это будет слишком подозрительно. Позвал бы тебя в свою деревню, на сеновал. — в глазах Виктора пляшут лукавые чертики, призванные отвлечь внимание партнера, расслабить и усыпить бдительность. Он не может обещать ему будущее, о котором грезит капитан, но, никто же не мешает хоть капельку надеяться на то, что, все будет хорошо? Притягивая возлюбленного к себе ближе, он выдыхает на ухо бархатным голосом: — Как выставка закончится... Я буду ждать тебя в гости в своей служебной квартире, Се-рё-жа. Ты же взрослый мальчик, догадаешься зачем?

Ручка двери внезапно дергается, заставив ученого замереть на месте немигающим взглядом глядя на то, как кто-то, безуспешно подергав (конечно же, русского человека не остановит слово «санитарный перерыв», и он обязательно проверит, а точно ли закрыто), оставляет эту затею, и только потом он расслабляется. Да, они подвергаются опасности, уединившись, как ни крути, в публичном месте, но... Так не хочется оставлять Нечаева сейчас, перед прыжком в неизвестность.

Виктор вцепляется в чужую одежду, словно утопающий хватается за соломинку, а в глазах мелькает капелька безумия. Прижавшись лбом к чужому, ловя на двоих одно дыхание, он немного успокаивается, заставляя себя поверить, что все будет хорошо.

— Не переживай, капитан. Это просто нервы, не люблю толпы. И... помни, что я люблю тебя, хорошо?

Он старается сдержать тревогу внутри, что скребется и рвется наружу, словно бешеная кошка, старается сделать свой голос теплым, мягким, обволакивающим словно мед. Усыпить бдительность, заставить поверить. И не отпускает, зная, что пора, но имея в запасе еще немного драгоценного времени. Черт возьми, он ведь правда скучал. И теперь правда убедился, что Нечаев все еще принадлежит ему, что не променял на трущуюся вокруг него девку.