Для демонов ранга Давида слово «любовь» априори отсутствовало в лексиконе, почти... Всегда? Ну в самом деле, какая любовь, когда твой собственный отец тебя люто ненавидит, а другая добрая половина чернокрылых видит тебя его приемником? Одноразовые связи и в Аду и на Земле, вечная улыбочка и идеальная маска, под которую дозволено было заглянуть уголком глаза только Фелонии и Кассиэлю — вот и все, что составляло его жизнь последние N лет. Правду говорят, что к маскам привыкаешь, что рано  или поздно они становятся частью тебя и сложно различить, где ты, а где лишь образ. Давид не был исключением. Вернее, почти не был, до одного момента — Одри. Имя, что сладостью (тогда) и одновременно горечью (сейчас) оседало на языке и вызывало самые смешанные чувства. Любовь, вожделение, жажду обладания, боль, бесконечную боль, отчаяние и первобытную ярость. Куда там Люциферу с его вечными качелями настроения! Впервые в жизни Давид познал, что любовь не только окрыляет, но и обрушивает тебя на самое дно необъятной бездны, причем, как ни странно, буквально. Ради этой прекрасной смертной он был готов как Луну с неба достать и вручить все звезды мира за одну только светлую улыбку, так и выжечь мир дотла за одну только хрустальную слезинку на девичьей щеке.

А потом Одри... Умерла. Была подло отравлена Сомнусом, который возомнил себя вершителем судеб. Честно говоря, если бы на тот момент подонок не пропал без вести, Давид бы самолично выдавил ему глаза и содрал кожу. О, он бы с таким удовольствием применил все виды адских пыток по отношению к «начальству», что его папочка бы прослезился от гордости за сына. Условно.

Именно тогда Давид впервые познал боль. Не физическую — на нее ему давно было плевать, а душевную. Ха, как странно что у демона есть душа, обхохочешься. Кто бы мог подумать? Только вот болела она почище всяких увечий, и спасения от нее не было. Даже охраняя вечный покой Одри, эта мука не утихала. Сколько бы он не зарывался носом в ее волосы, ранее пахнувшие так восхитительно, облегчения не наступало. А коллеги, застывшие по обеим сторонам от гроба в ледяной пустоши, просто горестно молчали, позволяя ему терзать себя их общим чувством вины: не спасли, не уберегли.

Казалось бы, на этом в его трагичной истории любви можно было смело ставить точку, но... Аввадон сделал невероятное. Точнее даже не сам он, а его начальник, Шепфамалум, который потребовал от них присягу верности взамен на оживление Одри. И они все присягнули. Без споров, без раздумий. Давид прекрасно всех понимал — только бы она жила, только бы дышала. Пусть даже она забудет его, их всех, пусть станет свободной — только бы она жила. Увы, но свободы Одри не получила, как и они все, ставшие очередными пешками в руках высших сил. Темный Бог сотворил с девушкой что-то... Темное. По-настоящему темное, чего в Аду никогда не видели, и о чем точно не рассказывали байки.

И сейчас, нерешительно переминаясь у порога ванной, он словно кожей чувствует всю ту тяжесть неба на плечах обычной девушки, ставшей очередной шахматной фигуркой в руках высших существ. Не об этом они мечтали, лежа в обнимку на кровати, не этого хотели от будущего, но выбора им не дали. Точнее, не дали ей. Не спросили, хотела ли она вернуться в мир живых и быть игрушкой Темного Бога, быть сосудом его чистой ненависти ко всему живому. Давид бы добровольно продался в рабство еще множество раз, лишь бы увидеть еще раз улыбку на любимом лице. И когда он стал таким?...

Голос девушки звучит ломко, срывается от чувств, а ледяной узел в груди демона затягивается только сильнее, удушающим комом поднимаясь к горлу и позволяя выдать лишь слабую улыбку, ведь кто-то из них двоих должен оставаться сильным. Она едва заметно дрожит, а кожа Одри вся красная — видимо слишком сильно надавливала мочалкой. Демон делает осторожный шаг к возлюбленной, что сейчас прекраснее всех земных, небесных и адских девушек на свете, прекрасна в своем желании прикрыться, хотя он уже видел ее без одежды, и, чтобы не смущать девушку еще больше, а также не дать ей замерзнуть, Давид раскрывает крылья за спиной и коконом кутает Одри в них, прижимая к своему телу. Ему плевать, что одежда мокнет, ему плевать на все, кроме одного факта — ей страшно, а он должен ее защитить. Осторожно поглаживая возлюбленную по спине, он терпеливо выслушивает все ее страхи, все ее вопросы и молча ненавидит Шепфамалума — за то, что сделал Одри своим сосудом, своей вестницей. И одновременно, к собственному стыду — благодарен, за то что может ее обнимать, касаться губами ароматных волос, прижимать к себе как великое сокровище.

— Знаешь, когда ты попала в плен к сектантам, я готов был утопить мир в крови, потому что они причинили тебе боль. Но Микаэль убедил меня в том, что это не поможет. — поэтому я сжег всего одну деревню, так, мелочи — мысленно добавляет он, не переставая успокаивающе гладить девушку по плечам, спине, аккуратно перебирать мокрые волосы. — Я не стану убеждать тебя в том, что тебе стоит отвергнуть или принять эту силу, но, к сожалению, в нашей ситуации у нас выбора особо нет и я не думаю, что Шепфамалум будет особо снисходителен... Что если мы попросим Микаэля помочь тебе освоить эту силу? Контроль — вот в чем будет твоя главная сила. Контроль, чтобы не дать ему сломить тебя. Одри, ты самая сильная из всех, кого я знаю. Большая часть бы и даже малой толики не выдержала из того, что происходит с тобой. Поэтому, я верю, что мы найдем выход. Вместе. Я обещаю. Я не оставлю тебя один на один со всем, что происходит.

Больше никогда не оставлю.