Ночной Кабуки-чо пахнет вкусно: сладко – пороками, горько – насилием. Где-то кричат зазывалы, кто-то смеётся, а кто-то – совсем рядом – плачет и умоляет о пощаде. Миура (так его теперь зовут, о, да) вышагивает по залитым неоном и дождём улицам, почти не скрываясь, вальяжно засунув руки в карманы. Ему нет нужды прятаться – люди привыкли, в современном Токио каких только фриков не увидишь. Из вижуал-кейной группы он что ли сбежал?

Но нет, он не сбежал из вижуал-кейной группы, он вышел на охоту. Нет, он не голоден, и его вполне устраивает нынешнее тело. Куда больше его интересуют человеческие эмоции: страх, разочарование, ненависть, горе. Если любовь, то до исступления, до сжатых до скрипа зубов, до костей, почти переломанных в объятиях, до парных самоубийств, до трагедий масштаба Ромео и Джульетты. Если ревность, то до ножа, вонзающегося в нежную плоть где-то под рёбрами. Если веселье (его он тоже любит, не надо думать, что его привлекают только негативные эмоции!), то с оттенком безумия, пир среди чумы, хохот, который не можешь остановить даже перед лицом трагедии, буря смеха, сметающая все границы здравого смысла.

Здравый смысл – идиотская херня, придуманная трусливыми людишками. Здравый смысл – всего лишь социальный конструкт. Здравого смысла именно здесь, в ночном Кабуки-чо, отчаянно недостаёт – не так, как в офисных районах при ярком свете дневного солнца – хотя и там грязи хватает: кто завидует коллеге, кто мечтает перепихнуться с секретаршей босса, кто думает, как мелко отомстить соседу, проколоть ли шины, поцарапать ли краску на новенькой машине. Но это всё мелко, скучно и так поверхностно. Миура не любит офисные районы. Обладатель его тела, средней руки офисный клерк Окада Миура – да, пожалуй, он их любил; он был прилежным сотрудником, любящим семьянином, сыном, исправно посещающим пожилых родителей в отпуска и праздники. Скучным, скучным, скучным – вот каким он был! Но его плоть была нежной на вкус, излишние страсти не сделали мясо жёстким, и Миура – нынешний Миура – был доволен. Доволен полученной шкурой, доволен тем, как она преобразилась – встреться он с бывшим коллегой того самого Миуры, прежнего Миуры, БЫВШЕГО Миуры, Миуры теперь уже не существующего, да хоть с его женой, да хоть с его матерью – никто не признал бы, что это тот самый Миура. И в то же время он сам мог следить за ними, наблюдать за ними, упиваться их горем потери, зловеще хохотать, заглядывая бледным, почти светящимся от бледности лицом, в окна. «Он прожил достойную жизнь, этот Миура», — говорили коллеги, начальники, друзья, а Миура – нынешний Миура – хихикал в рукав, хихикал им на ухо, порывом ветра заставлял бумаги шелестеть зловеще, угрожающе, предвещая скорую гибель, напоминая о том, что смерть неизбежна, мементо мори, предупреждая о том, что стоит быть осторожнее, стоит всегда помнить об опасностях, вот Миура забыл об опасностях – и что с ним стало, где он теперь, забытый, заброшенный, мёртвый, мёртвый, мёртвый! От него не осталось даже праха на буддийском кладбище, только фотография на домашнем алтаре. Миура сначала, признаться, думал о том, чтобы сожрать всю его семью, да решил в итоге, что тогда скорбеть будет некому, а это будет невыносимо скучно. Нет ничего, что бы Миура ненавидел больше скуки.

Поэтому он и шагал сейчас по Кабуки-чо, мурлыкая себе под нос прилипчивую рекламную мелодию из ближайшего комбини, куда он заходил, чтобы вдоволь напитаться тем божественным привкусом страха, который испытывал младший сотрудник-гайджин перед семпаем, который так яростно орал на него, стоило ему ошибиться хоть в чём-то: в употреблении вежливых форм, в манере складывать готовые бенто в пакет, в отсчитывании сдачи. Этому иностранцу никогда не стать хорошим работником, а стать – нервным зашуганным хиккикомори, или нелегальным мигрантом, скрывающимся от властей где-то под мостом, или возвращенцем в свою страну, свою нищую, нищую, страну, с позором, боясь заглянуть в глаза родным, которые так рассчитывали на его финансовый успех, рассчитывали на то, что он устроится в фирму, будет зарабатывать кучу денег и присылать родным, чтобы прокормить семь братьев и сестёр, которые страдают от голода и болезней, от того, что им приходится лежать практически друг на друге, страдают от побоев пьяного в стельку отца. Страдание – вот что ждёт этого несчастного. Миура тогда, кажется, купил у него онигири, улыбнулся во весь рот, сверкнув глазами, выложил в лоток горстку мелочи и скрылся с глаз. Бедный, бедный продавец. Сейчас он не досчитается восьми йен, какое недоразумение! Миура обязательно вернётся, чтобы донести их, честное слово! Он не такой обманщик, как все эти людишки, которые врут в первую очередь сами себе. Он-то знает все их мотивы и грязные мыслишки! И он – он никогда не врёт.

Зазывала пытается пригласить его в хост-клуб, посмотреть на лучших девочек в мире, на лбу у него испарина, он ждёт-не дождётся, когда же сможет закинуться новой дозой. Миура хмыкает и обещает зайти когда-нибудь… потом. Когда ломка станет невыносимой, Миура обязательно заглянет, и выберет девушку, и устроит скандал, и будет тянуть время, наслаждаясь каждой секундой, каждым бегающим взглядом, каждым всполохом вожделения в глазах. Впрочем, это планы на будущее, а жить надо в моменте, жить надо сегодняшним днём. Так гораздо интереснее.

Поэтому он и вышагивает по улице, позволяя себе не спешить, не набрасываться на первого встречного, а выбирать что-то особенное. Вот, например, ту девчонку, которая прыгает по мокрому асфальту, будто играя в классики, хотя под её ногами нет никаких рисунков. Она остаётся… нечитаемой, и это интересно. Миура подходит к ней, вглядывается в её лицо, прищуривается, почти касается своим лицом её лица. Нет, всё ещё непонятно.

— Ты кто? – презрительно цедит он. Ему не нравится, что он не может её считать. Ему всё это совсем, вообще не нравится. Он привык чувствовать себя здесь королём. Она ему мешает. Он хочет её уничтожить.