Вот уж кому не жаль, что он не ариец, так это самому Николасу,  о чем тот, разумеется молчит, и лишь благодарно кивает Канну и следит за его удаляющейся спиной до тех пор, пока высокая фигура капитана не теряется в толпе, в кармане доктор продолжает крепко сжимать свой жетон. Пожалуй, конкретно этого немца ему будет немного не хватать. Подобные мысли уже даже не удивляют, не заставляют морщиться от досады или презирать себя — привычный мир перевернулся еще в августе, кажущемся сейчас далеким и эфемерным. Вполне возможно, что те события в котле, на самом деле, — ни что иное как иллюзия, результат помутнения сознания, спровоцированного всепоглощающей духотой и общей нервозностью. Возможно все, но даже если и так, у Николаса не получается выкинуть из головы приобретенный опыт, пусть даже он и не настоящий. Случайный пленный немец со всеми его странностями и удивительным благородством был, есть и, вероятно, будет жить в памяти до самого конца, до которого, в прочем, осталось совсем недолго. Иногда Николас пытается заставить себя пожалеть о содеянном, о своем почти_предательстве, а еще он думает и представляет, что стало же с этим человеком, выжил ли он, добрался ли до форпоста, и не может даже решиться предположить, что фриц на самом деле уже давно мертв, убит по дороге встречным союзным отрядом или растерзан дикими зверями. Этого не может быть, — упорствует нечто внутри, что-то, что, в отличие от самого Марлоу, твердо уверено — такие не горят в огне и в воде не тонут, такие бросаются на амбразуру, зубами вгрызаются в любой шанс, в самую ничтожную из возможностей... и живут, живут, живут. Жаль, что сам врач, как оказалось, не из таких, не из породы сильных.
— Вот бы поезд сломался...
Ник вздрагивает, выныривая из пучины мучительных мыслеобразов, его взгляд приобретает осмысленность. Серый свет окутанного теплым паром пейзажа вдруг кажется слишком ярким и слепит глаза. Марлоу рассеянно моргает и почти автоматически сжимает в руке детскую ладошку, стоящей рядом девочки, ее зовут Эмили, ей тринадцать, и ее глаза, яркие как полевые васильки, пугающе сочетаются с залегшими под ними синяками. Спокойный, взгляд, направленный в пустоту, и безразличный голос заставляют сердце британца конвульсивно сжиматься от ноющей боли. Это дико и неправильно, дети не должны быть такими безразличными, дети должны верить в сказки даже тогда, когда надежны совсем не остается. Дети не должны умирать вот так... заранее. Дети вообще не должны умирать, раз уж на то пошло.
— Верь в это изо всех сил, и он обязательно сломается, — Николас ласково гладит кудрявые, чуть спутанные волосы, мимолетно отмечая, что надо бы их как следует расчесать. И он уже заранее знает, какой услышит ответ, ведь, в сущности, совсем неважно, сломается поезд по дороге или нет, едва ли это хоть кому-то из них поможет.
Эмили смотрит на старшего товарища так, будто тот сморозил кую-то несусветную глупость, в прочем, она, похоже, именно так и думает.
— Глупости, — она сдувает со лба прядь волос и уже привычным движением чешет кончик носа, как делает всякий раз, когда раздражена — Если бы этого было достаточно, мы вообще не оказались бы здесь. И не было бы этой дурацкой войны.
И твои родители обязательно были бы живы, — хочет сказать врач, но молчит. Она права. Умная маленькая девочка, не по годам взрослая и серьезная. Ей так не повезло оказаться среди одиннадцати человек, а все от того, что ее отец был немцем, самым что ни есть настоящим, чистокровным арийцем. Он любил жену и дочь, и поплатился за эту любовь жизнью, — был расстрелян как предатель на глазах у своих родных. Его любимую женщину, вместе с другими полячками, сожгли в старом амбаре, а Эмили вывезли, чтобы отправить на еще более страшную и мучительную смерть. Все это Ник узнал от самой девочки в самом начале их длинного пути от отчаяния до гибели; Эмили заболела и отказывалась принимать помощь немецких врачей, поэтому Марлоу пришлось вмешаться. Если бы не Канн, ему ни за что не позволили бы заниматься лечением ребенка. Что удивительно, Эмили прониклась к капитану простодушной по своей сути симпатией, хотя при этом и никогда не забывала, что он везет их всех прямиком в Ад. Собственно, с тех самых пор девочка старалась держаться поближе к Марлоу, и в грузовике почти всю дорогу спала, привалившись к его боку и сжимая в кольце детских пальцев его запястье, — «Так я чувствую твой пульс и знаю, что ты жив... что мы оба живы».
— Не говори так, принцесса, если мы не будем надеяться, они победят, — и никаких уточнений не требуется, и без того прекрасно ясно, о ком идет речь. — Обязательно победят. Ты ведь не хочешь этого? — Эмили тут же мотает головой, и Николас едва заметно улыбается, потому что да, надежда сеть, ничтожная и хромая, но она все еще есть.
Суета вокруг набирает обороты и паровоз громко трубит, давая точку отсчета невидимым часам. Пленным этот гул кажется звоном похоронного колокола, и звонит он по их душам. Конвоиры начинают подталкивать людей к вагонам, не желая больше растягивать время своего пребывания здесь — чем раньше они доставят груз в Аушвиц, тем скорее смогут отдохнуть от долгой, изматывающей дороги.
Какое-то время группа из одиннадцати человек остается в стороне. Им выпала честь наблюдать за происходящим, но все, как один, смотрят в пространство невидящим взглядом, и Ник уверен, что сейчас они вовсе не здесь, возможно, где-то рядом со своими родными, если они еще живы, может быть, на своем любимом месте на берегу реки или на заднем дворе собственного дома, но точно не в Экс-ан-Прованс. И только Марлоу обводит толпу изучающим взглядом, потому что ему некуда и не к кому возвращаться даже в мыслях.
Только вот... как же так получается, что в какой-то момент в голове нелогично и необъяснимо возникает один единственный образ, призрачный и ненавязчивый, но от этого не менее узнаваемый? Он маячит на краю сознания, неимоверно раздражая, заставляя морщиться от абсурдности самого факта его наличия в памяти.
Николас мучиться попытками избавиться от наваждения до тех пор, пока не чувствует на себе чей-то прожигающей спину взгляд, он ощущается будто прикосновение, и британец не может не обернуться. Дальше все происходит... нет, не как в кино, взгляды не встречаются, нет никакой берущей за душу музыки, врач успевает только повернуть голову, после чего тут же получает тычок в спину и порцию ругани от своего конвоира, — оказывается, что пришла очередь и их маленькой группе загрузиться в свой отдельный вагон. В прочем, ничто из этого Марлоу уже не интересует, коротко брошенного взгляда ему вполне хватило, чтобы выцепить из многосотенной толпы одного единственного человека, которого по всем известным и неизвестным законам мироздания просто не должно быть здесь. Не должно, черт возьми!
Самое время не верить своим глазам, просто потому что все слишком устали, и Николас тоже — очень... ОЧЕНЬ устал, до такой степени, что образы из его головы своенравно и своевольно перетекли в искаженную клубами влажного пара реальность. Его так и заталкивают в вагон — в полной прострации, а Эмили продолжает что-то тихо говорить, словно не замечает, что Нику совсем не до этого.
В вагоне нет никаких мест или полок, только стены и тюки соломы. Правильно, чему удобства скоту, которого везут на убой? Одиннадцать человек военопленных и три вооруженных тяжелыми автоматами конвоира. Последним тоже не положены стулья, видимо, из солидарности... или, чтобы не заснули ненароком. В прочем, немцы быстро находят выход и забирают два единственных цельных тюка, чтобы смастерить из них импровизированную скамью, — они едут на этом поезде далеко не первый раз, и не первый раз везут живой груз в Освенцим. Другие солдаты, как успел заметить британец, погрузились в соседние вагоны, и это значит, что от остальных пленных их отделяют как минимум два вагона, офицеров Николас не видел, но их условия должны быть получше, чем у рядовых.
Быстро оценив обстановку, Марлоу сразу занимает дальний правый угол. Разворошив хилые остатки отсыревшей соломы, он садится прямо на них, и совсем не удивляется, когда Эмили устраивается рядом. Остальные девять человек предпочитают сбиться в кучу, спасаясь от холода. Ник укутывает девочку в свою куртку и откидывается на жесткую стенку.
Вагон дергается, и это значит, что механизм запущен. Обратный отсчет пошел.