Чувство отчаяния и безысходности захлестнуло ее с головой, закружилось в холодном, безразличном водовороте слабости, потянуло в зияющую тьмой глубину. Точно неудачливый пловец, оказавшийся во власти мощного подводного течения, Эмили ощущала, как ее уносит все дальше, все глубже, и не находила в себе сил сопротивляться.

В тот день, в тронном зале, заполненном диковинными механическими солдатами герцога Абеле, она осталась одна: без Корво, без Алекси, без императорской гвардии, без подданных, без поддержки.

Будто воришка, она бежала из Башни через тайный ход, пробиралась по крышам и закоулкам, избегая сторонних глаз. А в сердце лелеяла не просто надежду, но четкую уверенность: справедливость будет восстановлена, узурпаторше Далиле недолго сидеть на троне.

Теперь же сердце ее опустело.

Сначала в нем образовалась мелкая трещинка, через которою медленно, день за днем, истекало ее желание бороться за свое наследие. День за днем она наполняла его снова — через беседы с Мэган, через взгляды на развешанные по городу плакаты с лицом новой императрицы, через воспоминания о былой жизни.

Всего этого оказалось недостаточно, чтобы восполнить пустоту, резко образовавшуюся, когда на ринг в банях «Альбарка» вышел убийца ее матери. И когда еретик-вышибала из припортового кабака оказался бывшим лоялистом и предателем.

Когда оба они оказались живыми. Тогда как те, кого Эмили любила, были мертвы.

Ее сердце разбилось. Она плакала, как не подобает плакать даже десятилетней девочке, если девочка эта — императрица, и тонула в своих горьких, точно морская вода, слезах.

За собственными всхлипываниями она не услышала тихих шагов, не почувствовала опасности. Поняла, что кто-то рядом, только когда он заговорил.

Его голос кремнем чиркнул по осколкам ее разбитого сердца, высекая искру гнева там, где раньше жила надежда.

Прохладная рукоять пистоля привычно скользнула в ладонь, а ствол напряженно уставился в лицо мужчины.

Перед ней стоял Тиг Мартин.

Слабого освещения от расположенных вдоль ближайшей улицы фонарей хватало, чтобы разглядеть выражение на его искаженном клеймом лице. Что это — жалость, сострадание, забота?..

Затуманенное слезами зрение и царивший в переулке сумрак играли с ней в злые игры. Какое сострадание или забота могут исходить от предателя? Какая жалость может исходить от еретика, оказавшегося на самом дне общества?

Эмили крепче сжала пистоль. Палец, готовый нажать на спуск, почти не дрожал.

Переулок был глухим, без окон и дверей в стенах соседствующих зданий. Ближайший вход — в кабак, который они оба только что покинули. Здесь никто не услышит одного-единственного меткого выстрела. А если и услышит… Она успеет воспользоваться даром Чужого, чтобы сбежать прежде, чем кто-то выйдет на шум.

Осталось только приложить небольшое усилие, чтобы закончить эту историю.

Предатель не заслуживал жить, когда ее отец был мертв.

— Ты не умер тогда, на маяке, — проговорила Эмили, и собственный голос показался ей чуждым, хриплым, холодным, дрожащим от переполнявшего ее гнева. И одновременно испуганным. Будто оружие сжимала в руке не взрослая женщина, а маленькая девочка, не готовая забрать чью-то жизнь. — Но я исправлю эту несправедливость. Сделаю то, что должен был сделать Корво. Ради него. Ради памяти о нем.

Она всмотрелась в лицо еретика. Не знала, что хотела увидеть. Может, ужас перед неминуемой смертью? Или мольбу о сохранении жизни? Или раскаяние в совершенном?

Ничто из этого не могло вернуть ей отца.

Но могло дать какое-то чувство завершенности. Наверное.