- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Пламя свечей мерно колебалось на сквозняке, тщетно пытаясь разогнать выползавшую из углов комнатушки тьму. Эмили медленно отвела глаза от плясавших перед ними огоньков, встретилась взглядом с бывшим смотрителем. В его изумлении она видела отражение собственных сомнений, которые терзали ее последние три дня.
Для чего? Хороший вопрос.
Тиг Мартин чуть не подавился содержимым своей кружки, едва осознав смысл ее слов. На долю Эмили выпали две бессонные ночи и одна крайне тяжелая беседа.

Спасать опаснейшего убийцу во всей Империи, человека, убившего ее мать, даже ей самой казалось чистым безумием. Что уж и говорить о бывшем смотрителе, предателе, еретике, а теперь — заурядном вышибале в грязном кабаке. Мартин наверняка опасался встречи с ним.
Эмили его понимала. Она тоже боялась.
Все еще помнила, как бешено заколотилось сердце, как сжалось горло, как колени едва не подогнулись, когда на ринге в банях она увидела постоянного гостя своих ночных кошмаров. Был бы у нее выбор, она бы больше и на милю к нему не приблизилась, позволила бы ему сгинуть в очередном бою с более удачливым или более ловким противником.
Рано или поздно смерть должна его найти.

Однако выбора не было, и Эмили это прекрасно понимала. Он обладал информацией, которую не смог бы достать даже Мартин, уже в полной мере доказавший свою полезность в качестве информатора.
Никто не знал, что или кого он искал в Карнаке, когда прибыл. И никто не знал столько секретов Далилы, как он. А получить ответы можно только одним способом: спросив его лично.
Оставалось лишь найти способ заставить его отвечать. Эмили совсем не была уверена, что ее новообретенных сверхъестественных сил хватит, чтобы противостоять легендарному убийце, если до этого дойдет дело.

Мартину, впрочем, не обязательно было знать о ее размышлениях. Она надеялась, что достаточно хорошо проконтролировала выражение своего лица, скрыв страх и сомнения за точно выверенной маской хладнокровной и полностью уверенной в себе императрицы.
— Он мне нужен. Хочу его использовать.
Вот и все, что она соизволяла ему сообщить. Использовать. Так же, как и его самого. И всех, кто попадется у нее на пути.
Использовать, как инструменты свержения Далилы с незаконно занятого ею трона.
Использовать все доступные средства, не оглядываясь ни на что.

Скрытая под тугой повязкой метка напомнила о себе пульсацией. Эмили невольно потерла тыльную сторону ладони. Об этом инструменте тоже забывать не стоило.
Музыкальные шкатулки смотрителей могли подействовать и на нее тоже. Во время боя она не слышала музыки и не чувствовала ничего необычного, пока не увидела, кто скрывается под прозвищем Волшебного зверя. Получалось, что сдерживающее устройство  работало только между боями. Но что же тогда мешало ему пользоваться силами во время схватки? Может быть, эффект сохранялся дольше или влияние распространялось в большем радиусе?
Корво говорил, что всегда необходимо рассматривать все варианты.

— Допустим, Безглазые действительно используют устройство Холджера, — медленно проговорила она, блуждая взглядом по потрепанным корешкам прозябавших на полке книг. — В таком случае, какой у него может быть радиус действия? Я должна знать, насколько близко смогу подойти.
Мартин ведь не мог не заметить, что из переулка она скрылась не без помощи Бездны. И если еще не уверился окончательно, то по крайней мере начинал подозревать. Эмили не собиралась скрывать метку, которая должна стать ее основным оружием.

Сколько грехов может выдержать одна человеческая душа, если каждый из них отрывает по кусочку, большому или малому? На сколько хватит того запаса, что дан каждому человеку от рождения? Ответа нет. Кого-то бесповоротно разрушает и один тёмный поступок. Другой же способен нести на себе тяготы десятков и не ломаться. Звучит нелепо, почти еретично, но он ведь не сломался.
Он ведь не сломался?

Пальцы невольно касаются грубой линии рассекающих правую сторону лица шрамов, шрамов, которые он уже привычно тщательно прятал в тени капюшона и скрывающей нижнюю половину лица полумаской.
Власть Аббатства Обывателей в Карнаке не так сильна, как в Дануолле, но всё же стара и крепко въелась в кости города. Даже тут проклятое клеймо еретика означало, что ты уже никогда не сможешь выйти из тени и подняться хотя бы чуть выше того уровня, где не важно, как ты выглядишь, а твоя жизнь не имеет никакого значения, если ты не можешь её отстоять.

Кажется, когда он сидел прикованный к стулу и сильные руки грубо сжимали его голову не давая пошевелиться, когда резкая, опаляющая боль словно забралась в сами кости, кажется, он даже не кричал. А может просто не помнил. Всё, к чему он стремился, все его амбиции, все мечты перестали иметь значение ещё раньше. Слишком много раз он осознанно преступал Семь Запретов, за которые так радел, слишком много взял на себя, слишком вскружила его голову близость власти и могущества.

Тогда они все почувствовали это на себе. Сначала тобой управляют исключительно благие цели. Свергнуть тирана, вернуть на престол законную наследницу, помочь Империи оправиться от тяжелой болезни и беспощадного правления узурпатора.
А затем кровь, что течёт по твои руках, поднимается всё выше и выше, а внутри разгорается недоброе пламя вседозволенности.

…Противься необузданному голоду…

Не вышло. Точнее было уже без разницы. Убийства, похищения, шантаж, угрозы, всё пошло в ход, они считали, что их цель оправдывает любые средства. Как они планировали править после? Как планировали отказаться от безнаказанности и власти, стоя по плечи в собственных грехах?
Никак. Они жили текущим моментом, пока не стало слишком поздно.
У них не было иной судьбы как рухнуть в пропасть, на дне которой живые позавидуют мёртвым.

Он не помнил, как долго шёл. Куда он шёл. Просто в какой-то момент ноги отказали, и он рухнул на каменную мостовую, а боль вернула его в реальный мир. Можно было там и остаться. Всё равно ничего уже нельзя изменить.
И всё же когда дрожащие пальцы до ссадин на коже судорожно впились в мокрые камни, Тиг Мартин вспомнил другого себя. Вспомнил того солдата, который не терял самообладания сидя в грязи, пока пули мятежников свистели над головой. Разбойника, который не знал ни роскоши комфортной жизни, ни чести, не долга, и вырывал своё право на жизнь когтями.
Он уже убегал. Убежит снова. Найдёт нору, в которую получится забиться. Кусок хлеба, за который можно драться. Забудет всё, что совершил.

Карнака была не худшим местом для жизни. Жемчужина Юга, уютно устроившаяся между тёплым морем и живописными горами. Город с множеством особенностей, к которым пришлось привыкать, и своей историей. Достаточно цивилизованный, но в тоже самое время такая же грязный и жестокий на своём дне, как и Дануолл. Здесь найдётся место для человека без прошлого, способного держать в руках оружие и использовать его, пусть это даже место в вышибалы в дешевом, грязном трактире, принадлежавшем какой-то мелкой местной банде.
Да, у него получилось. Всё, кроме последнего. Он действительно нашёл в себе силы вновь подняться на ноги. Он убежал. Он сражался. Только забыть не выходило. Не получалось даже снова сделать вид, что его прошлое не тяготит его.
Прошлое возвращалась во снах. Возвращалась с новостями из Дануолла. Новости. Мартин каждый раз зарекался разговаривать прибывшими из Дануолла путниками. Подбирать на улице газетные листы. Цепляться за каждую новость.

Дануолл возрождался из пепла власти регента, приходил в себя после чудовищной чумы. Город медленно расцветал вновь, императрица Эмили Колдуин взошла на трон.
Но теперь это где-то там, далеко. В мире, который больше походил на долгий сон.

По крайней мере, так казалось до последнего времени. Пока на улицах Карнаки не появились портреты императрицы Далилы и не зазвучал из громкоговорителей чужой, новый голос.
- Что скажешь о перевороте в Дануолле?
Трактирщик стоял боком, протирая грязной тряпкой ещё более грязную кружку. Его собеседник сидел на стуле у стойки, с длинно потрёпанного плаща на пол стекала дождевая вода, рука сжимала уполовиненную чашку с дешевым пивом.
- А что я могу сказать?
- Ты же сам оттуда.
- Я не был там пятнадцать лет.
От этой цифры что-то внутри вздрогнуло. Пятнадцать лет. Почти треть жизни. А здесь время словно остановилось и один день проходил как предыдущий.
- Читай новости. – Вяло огрызнулся Мартин, опустив голову так, что тень капюшона полностью укрыла его лицо. Если бы он сейчас увидел Дануолл, узнал бы он город, который когда-то хотел сжать в хватке своей власти?

Индро не спорит, когда шляхтич его отчитывает. Молча перевязывает удила коня, чтобы тот не удрал, пока Птачек с холодом реки борется. Склоняет едва голову, лицо в тени скрывая. Не потому, что понурится, а чтобы его светлость не углядел смешливых глаз. Разгневается еще.

За те пару дней, что он знает шляхтича, Ян Птачек все больше кажется ему взрослым ребенком. Обласканный вниманием, попустительством своего дядьки, положением, он будто бы забыл вырасти. В глазах у него по-прежнему плещется жажда приключений, безрассудная и наивная, потому что мира еще пан не видел. И смерти не видел. И ужаса первобытного не испытывал. Неудивительно, что пан Гануш по сей день печется о нем, как о мальчишке.

- Как можно, пан, ни в жизни, - отвечает ему Индро, забирая с коня бурдюк с теплым вином, и оборачивается, наблюдая. Влага брызг играет на кончиках соломенных волос, на бледной панской коже. Кузнец с удивлением для себя замечает, что Ян вовсе не тощ, как может показаться на первый взгляд. Мышцы под кожей туги и упруги, а тело хорошо знакомо с физической нагрузкой. В общем-то, чего он ждал от наследника Липы? Его, должно быть, с трех лет гоняли по ристалищу учителя фехтования. Как всякого высокородного. Правда он мало встречал тех панов, что в самом деле умеют меч держать не только для портретов.

Он едва намочил сапоги в воде, протягивая шляхтичу бурдюк, и наблюдал, как тот запрокидывает голову, припав к вину, как к материнскому соску, а кадык дергается вслед за глотками, перекатывается под кожей. От внезапного возгласа и громкого, чистого юношеского смеха, по речной глади пошла рябь, а собаки взвились, точно вздернутые кнутом. Индро поймал взгляд шляхтича, на лице которого вновь сияла новая улыбка, а в глазах загорелся живой огонек. О, Боги, не к добру это…

- В смысле? – моргнул кузнец, глядя на Яна, которому холодная вода уже мозги застудила. – Какая корчма, какие девки, смилуйся, пан Гануш прознает и с меня спросит, поч…

Он моргнул вновь, когда Птачек прервал его. Бурдюк в руке он сжал до хруста костяшек, ощущая в себе потребность спустить шляхтича на землю грешную, да так, чтобы тот приложился как следует. Глядишь, удастся еще поносить свою голову на плечах, не рискуя вызвать гнев пана Гануша. Тот в два счета может решить дальнейшую судьбу Инджриха и все, проклятые бесы, зависит от сохранности птачековой шкуры.

Поначалу кузнец не понял, отчего Ян замолчал, но вдруг ощутил тревогу в воздухе, передающуюся от собак. Сквозь гудящую тишину, прерываемую лишь треском сверчков и журчанием холодной воды, пробился слабый шорох листвы и сухих листьев под чужим весом. Индро сжал мозолистую ладонь на рукояти меча в ножнах рефлекторно, оборачиваясь на звук. Из буйной, сочной весенней зелени взгляд внимательных, голубых глаз выхватил упругий бурый круп огромного кабана. Блеснули пожелтевшие, мощные бивни. Животное остановилось, уперев копыта, когда за спиной кузнец услышал всплеск воды от выбирающегося на сушу Птачека. Кабан взвизжал, подняв старую листву и рванул в кусты, от чего лошадь заржала, прижав уши к голове и принялась нервно топтаться на месте, поднимая копыта. Индро бросил бурдюк, хватая коня под уздцы, потянул на себя, не позволяя животному разойтись под давлением страха, и принялся гладить и хлопать по шее, успокаивая.

Он обернулся к шляхтичу, все еще удерживая удила, и сдвинул брови к переносице. Смешливость его испарилась, а лицо стало жестким и не слишком дружелюбным.

- Ну, в другой раз, глядишь, и на кабана пойдешь, паныч, - сказал Индро. Ладонью широкой он выглаживал упругую, лоснящуюся шею молодого коня, глядя, как Ян зло набросился на еду. От обиды что ли, что кабан удрал? – Со всей свитой, парой десятков борзых да копьями. Коли не хочешь с луком да стрелами на кабаньи клыки напороться.

Похлопав коня по боку и огладив шею, Индро подошел к бурдюку, валяющемуся на песке, и поднял его, оставив багровое пятно вина, успевшего вылиться на землю. Отряхнул его, смахнув влажный песок ладонью, и поглядел на Птачека, по чьей груди еще стекали капли воды. Его бледная кожа, покрывшаяся мурашками, блестела на коже.

- А я говорил. Холодно, - сказал кузнец, не сумев заткнуться сразу, чтобы не отчитывать шляхтича, как дитя малое.

Когда Давид касается ее подбородка, Одри замирает.

От его нежности сердце пропускает удар — сбивается с привычного ритма, частит. Нежность, особенно в такие моменты, обезоруживает. Девушка послушно поднимает взгляд, смаргивая подступающие слезы и внимательного его слушает, закусывая губу.

— Добро пожаловать в жизнь любого демона, ma belle.

Одри кривит губы в едва уловимой усмешке. Она хочет спросить, как жить такую жизнь, но вопрос застревает в горле. Сможет ли Давид ответить на него? Он, сын нынешнего правителя Ада, родился с этой силой. Она его по праву. Он не знал другой жизни и, наверное, не сможет понять Одри сейчас в полной мере.

И нет, это не обесценивание его опыта — просто он другой. То, что у Давида не было другой дороги, не делает его непрошибаемым и непонимающим. Просто это две разные полярности: как, допустим, упрекать богатого в том, что он не поймет чаяний бедняка.

Тонкие пальцы касаются глади воды. Одри ладонью зачерпывает мыльную воду и пропускает струйки сквозь пальцы, задумавшись. Давид прав в том, что нельзя давать Шепфамалуму понять, что он одержал эту маленькую победу и сломал ее — вытянул милосердие, любовь к живым, сострадание. Но здесь же на чашу весов ложится собственное благополучие девушки: за каждый просчет, эмоцию она будет платить собственной болью.

Так играет ли игра свеч?

— Постой, я понимаю, о чем ты говоришь, — она медленно прерывает демона, опуская влажную ладонь на его грудь, — но тут есть и обратная сторона медали. Я тебе, кажется, ни разу не рассказывала, как он… — пауза, попытка подобрать слова, — …обращается.

Прежде чем продолжать разговор, она должна рассказать Давиду о происходящем в тронном зале. Обычно Одри не выносит сор из избы, не пытается добиться со стороны астрейцев лишнего сострадания. На самом деле, думает она, это лишь посеет зерно раздора. Но сейчас это вынужденная мера — в первую очередь для того, чтобы Давид понимал полную картину, мог взвесить все плюсы и минусы. Понял, что дальнейшие изменения могут стать вынужденными.

— Шепфамалум бывает сильно недоволен, если… — к горлу медленно подступает ком. Одри ощущает, как от собственного страха сердце начинает частить, — …если я не оправдываю его ожиданий.

Последние слова звучат тише.

— А ожидания эти… касаются всего. Как будто даже моей природы, понимаешь? Если я думаю не так, испытываю эмоции. Он пытается контролировать не только мои действия, но и мысли.

Слова оседают на языке горечью.
Даже за этот разговор, понимает Одри, ей достанется, как бы она не пыталась потом стереть его из памяти, спрятать как можно глубже.
Но эта игра стоит свеч.

Одри сглатывает и, кажется, только теперь до конца осознает, насколько сильно она хотела рассказать Давиду все изначально. Однако теперь перед ней будет другая задача — не пустить своего демона к их новому Богу. Тонкие пальцы невольно сильнее прижимаются к его груди, будто это движение способно удержать его.

— Он не кричит, — продолжает Одри после короткой паузы. — Все происходит иначе. И после таких встреч мне кажется, что…, — ей хочется сказать «лучше бы я умерла», но она осекается. Нет, тогда бы она не была рядом с Давидом, — …это становится на уровне пыток Уфира.

Ей не хочется выдавать всю информацию сразу: как он буквально выворачивает Одри наизнанку, копается в ее голове, словно четки перебирает все ее воспоминания. Зная буйный нрав Давида, она более чем уверена, что у таких слов будут последствия, неприятные для обоих.

Одри замолкает, позволяя последним словам осесть между ними. Ей и самой трудно до конца выдержать то, что уже сказано вслух. Слишком многое в этом признании звучит как слабость, как нечто постыдное, хотя разумом она понимает: дело совсем не в ней. Не в ее неспособности держать удар. Не в «изъяне» характера. Просто есть боль, которая не делает человека сильнее — только методично учит его бояться следующего раза.

Тонкие пальцы все еще лежат на груди Давида, и под ладонью она чувствует его сердце. Живое, сильное, ровное — пока еще ровное.

— Он делает это так, что мне потом трудно даже назвать случившееся насилием, — произносит Одри тише, глядя не на Давида, а куда-то в воду. — Понимаешь? Все выглядит почти… спокойно. Будто ничего особенного не происходит — это просто разговор, и наказание как напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

— А принадлежу я совсем не себе, — мысленно продолжает она.

— И это подводит к тому, что мне все-таки как будто нужно меняться. Принять тьму внутри себя, отказаться от старой человеческой природы. И здесь уже вопрос не в том, хочу ли я сопротивляться, а сколько меня настоящей после таких попыток останется. И останется ли.

За время их разговора вода в ванной успела остыть. Кожа девушки медленно покрывается мурашками, но жар, исходящий от Давида, потихоньку согревает. Она едва заметно приближается к нему, опуская голову на крепкое плечо любимого демона. Пальцы от груди скользят выше — к кудряшкам. Путаются в них, накручивают мягкие пряди на палец.

— Я не рассказываю тебе это для того, чтобы ты пошел и попытался что-то исправить силой, — говорит она уже мягче, но в голосе проступает явная твердость. — И не для того, чтобы ты меня жалел. Я не сдаюсь, но именно здесь героизм и саморазрушение стоят слишком близко друг к другу. И я очень боюсь момента, когда начну приспосабливаться, получать удовольствие от своей силы и чужая боль станет нормой. Психика умеет адаптироваться почти ко всему.

Последние слова звучат сухо — так, будто она зачитывает университетский учебник по психиатрии. И в этом, однако же, часть ее работы.
— Если человек не может избежать боли, он начинает искать в ней смысл. — говорит она медленно. — И я не хочу однажды обнаружить, что тоже начала это делать. Что убедила себя: так и должно быть, ведь это цена дарованной силы, новой жизни — моей и ваших, — шепчет Одри.

Пауза дается с трудом. Слезы снова душат. Одри смахивает их, не позволяя себе сорваться — не хочет поддаться слабости, показаться Давиду уязвленной. Она итак ходит по тонкому льду.

— И да, — добавляет она почти шепотом, — я понимаю, что это может звучать расчетливо, будто я заранее моделирую ситуацию и просчитываю риски, но это часть моей работы: видеть процесс и все подводные камни.

Пальцы, путающиеся в волосах демона, едва ощутимо дрожат, но руку она не убирает и надеется, что сам Давид не поймет этого.

— Пообещай мне одну вещь, — тихо произносит она в завершение. — Если после всего, что я рассказала, тебе захочется пойти к нему — не делай этого.

Стрелка Весов качнулась. Золотые цепи глухо звякнули, нарушая монолитную тишину исполинского зала. Прибывший дух — совсем ещё молодой мужчина — замер, не смея дышать, если бы призракам вообще требовался воздух. Его полупрозрачные пальцы судорожно сжались, а взгляд был прикован к левой чаше, где тусклым красным светом пульсировало его собственное сердце. Средоточие воспоминаний, ошибок, любви и тайных обид его короткой жизни.

Напротив, на правой чаше, покоилось белоснежное перо Маат. Абсолютная, безжалостная и чистая истина Вселенной.

Механизм качнулся влево. Сердце потянуло чашу вниз, отягощённое грузом земных привязанностей, страхом перед неизбежными грехами человека, жившего в том суетном мире, что он оставил. Человек тихо вскрикнул, сделав шаг назад. Из глубокой тени за Весами послышался голодный, утробный рык — крокодилья пасть чудовища Амат нетерпеливо приоткрылась, а ее львиные лапы выпустили когти в ожидании легкой добычи. Грешная душа принадлежала ей.

Анубис не шевельнулся. Его иссиня-черная шакалья голова оставалась неподвижной, но золотые глаза сузились, сканируя каждый узел судьбы покойного. Бог бальзамирования не желал гибели этой душе. Он помнил, как вел этого мальчишку через неоновый смог Каира и звездные пески загробного мира. Он знал, что этот Иб был полон не злого умысла, а лишь тяжести человеческого бытия.

«Вспомни, дитя Нила», — мысленный призыв Анубиса ударил в разум архитектора мягко, но непреклонно. — «Вспомни свои сорок два отрицания. Был ли ты чист перед людьми? Был ли ты чист перед своей совестью?»

Человек зажмурился. Воспоминания о построенных домах, о честной помощи бедным в трущобах Каира, о преданности матери и искренней любви к своей земле яркой вспышкой озарили его умирающее сознание. Он не крал. Он не лишал жизни. Он просто созидал.

С этой мыслью из сердца на чаше весов начала испаряться чёрная, липкая копоть прижизненных тревог и сомнений. Духовный вес очистился, уступая место первозданной искренности.

Золотые цепи запели вновь. Скрипнув, коромысло Весов медленно поползло вверх. Левая чаша поднялась, правая — опустилась, а затем обе замерли на одной идеальной, неподвижной линии. Весы пришли в абсолютное равновесие. Истина Маат совпала с весом человеческой души.

Монстр Амат разочарованно щёлкнул зубами и скрылся в темноте, признавая свое поражение.

Анубис медленно выдохнул. Тонкие когтистые пальцы бога бережно сняли очищенное сердце с весов и лёгким, почти отеческим жестом вернули его обратно в грудь затрепетавшего призрака. На шее шакала ярким багрянцем вспыхнула красная лента — оберег великих богинь запечатал спасение этой души.

— Твое сердце не отягощено злом, — голос бога теперь звучал торжественно и спокойно, эхом отражаясь под сводами Зала Двух Истин. — Ты оправдан перед лицом богов, Ибн аль-Нил. Твоё имя не будет стерто из Книги Живых.

Анубис развернулся, указывая своим золотым посохом Уас на высокие створки врат позади Весов. Они медленно отворялись, являя ослепительный, изумрудный свет. Оттуда веяло прохладой великой реки, ароматом цветущих лотосов и бесконечным, вечным покоем.

— Твой путь окончен, и твой дом ждет тебя. Ступай в цветущие поля Иалу. Теперь ты бессмертен.