Эй, Криг, ты там держись, хорошо?

Майя не может сказать это вслух (даже если бы Криг пользовался эхо-связью) — у них сейчас радиомолчание: ребятам в лагере на дне расщелины лучше не ловить случайные переговоры и не знать, что кто-то к ним подбирается. У них сейчас тихая, секретная операция, можно только прикладывать палец к губам и говорить шепотом.
Своими мыслями к Кригу в голову она тоже не лезет. Она думает, это как грязными пальцами ковыряться в свежей кровоточащей ране: можно, только если жизненно необходимо. Ее мысли у него в голове будут чужими и острыми — будет больно. Она знает, что он боли не боится, но больно-то будет ей.

Так что не лезь и молчи, Майя.

На краю котловины, где она засела под прикрытием тени, ее окружают увесистые валуны; под ногами у нее песчаное крошево, тут и там покрытое пучками жухлой травы; над головой в вышине — пара ракков. Майя слышит их визги и как они хлопают крыльями (у них, может, начался брачный сезон и оны вытанцовывают и напевают в полете, привлекая партнера, или заприметили что-то съедобное — не ее ли?). Слышит, но не видит — взгляд прикован к другому.

Будь в порядке. Будь в порядке, пожалуйста.

Неотрывно следит за силуэтом далеко внизу, одним среди многих. Пальцы крепко сжимают шершавый корпус бинокля (достать его на Пандоре не так-то просто: Маркус предлагает купить две снайперские винтовки с хорошими прицелами и смастерить из них необходимое, обещает скидку пятьдесят процентов на третью, если возьмет оптом; Хаммерлок разводит руками — с его глазным имплантом никакие бинокли не нужны; и только Таннис достает из стиральной машинки старый потертый военный бинокль, берет с Майи обещание вернуть обратно и срезает синюю прядь волос в качестве залога).
Силуэт внизу движется неравномерно, рывками, как заплутавший в болотах путник: таких хлюпающая трясина цепко хватает за ноги, а туман им застилает глаза. Майя хочет быть для него компасом, зажечься путеводной звездой, но снизу ее не видно — хорошо спряталась в тени среди скал, яркие волосы скрыты косынкой. Даже бинокль (откуда он, кстати, у Таннис?) никому не подмигивает бликами.

«Ш-ш-ш… помогите… ш-ш-ш… помогите нам…»

Память заезженной пластинкой прокручивает недавно полученное сообщение. В нем просят о помощи, сбивчиво и захлебываясь шипением плохо настроенного канала связи. У Майи в ушах уже трещит от неоднократно прослушанного. Она жмурится, смещая бинокль на пару градусов к центру лагеря. Где-то в его глубинах скрыты пленники — напуганные, измученные, приговоренные к смерти. Со своей позиции Майя их не видит, но знает: они там. Она чувствует их просьбы шипением в ушах, покалыванием в затылке, горьким привкусе на языке.
У искателей многие просят помощи. Искателей многие ненавидят. Говорят, искателям все равно, чем заниматься, — они любят деньги (сокровища) и приключения (убийства). Если есть обещание чего-то одного, бросятся сломя голову в любую заваруху, в любое безумное путешествие.
Майю тошнит от чужих представлений о них (о ней).
Глоток воды из фляги не помогает смыть горечь.
И она теряет визуальный контакт.

«Спасите нас».
«Спасите наши души».
«Спасите наши тела».

Жалость (тошнота?) судорогой сводит горло: Майя не признает, что выбор на самом деле тут только один. Она выросла при монастыре, но отпускать грехи не умеет. Может просто отпустить, или просто спасти (или убить).
Криг тоже, ей кажется, к спасению душ отношения не имеет, но если у них все получится, спасет их, как сможет. Таков их план: он заходит, старается слиться с толпой безумцев и ублюдков в лагере (может быть сложно — он выше их всех во многих смыслах, но Майя знает, что он постарается); она наблюдает с высоты (не потому, что там безопасно — опасность ее не пугает, но для того, чтобы оставаться неприметной и не растормошить всех раньше времени); он узнаёт, в чем дело и что можно сделать, а она прикрывает, если что (она ежедневно тренируется дотягиваться своим фазлоком все дальше и дальше, а для всего остального есть снайперская винтовка и пистолет-пулемет).
У нее тут всё под контролем, но она теряет визуальный контакт.

Где ты? Где?

Взгляд, скованный ограниченностью окуляров бинокля, лихорадочно рыскает по дну котловины. Пристально всматривается в человеческие фигурки, копошащиеся в пределах лагеря: большие, маленькие, быстрые, медленные — ищет знакомый силуэт, запомнившиеся за сотнями наблюдений движения, воображает знакомый голос. Он где-то там, она знает, но не видит. Точно как с пленниками: один день — две потери.
Прикрывает глаза.
За закрытыми веками ожидание кажется пыткой. Майю с детства приучали к медитации: спокойствие, сдержанность, созерцание. Польза в ней есть, она ее признает, но не в ситуациях, когда и тело, и разум рвутся в бой. Сидеть и ждать, ждать и сидеть — настоящая мука; вместо этого хочется бежать навстречу опасности, окунуться в ворох событий.
Моргает медленно, отложив бинокль, дышит ровно: созерцание, спокойствие, сдержанность. Снова смотрит сквозь преломляющие свет линзы, в резком, рваном движении узнает знакомые жесты: они источают ожесточение. Что-то там внизу происходит, но ее вмешательства пока что не требует.

Все в порядке, Криг, я слежу за тобой.

Такодана, раннее утро.

— Раэль… Раэ-э-эль. Раэль! — вкрадчивый голос в его ушах неожиданно резко меняется на агрессивный визг, а после ему прилетает пощечина.
Аверросс с трудом открывает глаза и тут же ловит взглядом чужое осуждение. Не только, впрочем, им. Оно бьет ему по голове, осязаемое в Силе гораздо хлеще, чем кислород вокруг.
Если Маз Каната хочет наказать особо разгулявшегося постояльца за бурный вечер в ее дворце, она делает это по всей форме, никого не щадит. Даже своих любимчиков, а Раэлю хотелось бы верить, что в их число он все-таки входит, несмотря на свою привычку перебарщивать с палочками смерти.
С другой стороны, не так уж часто он здесь и бывает. Так, раз в месяца четыре… Или в три? Хорошо, порой и в два! Какая разница?

— И что я вчера натворил?.. — тихо стонет джедай, опираясь ладонью в матрас, и с трудом поднимается с кровати снимаемой им за тридцать кредитов комнате сроком на несколько дней. — Разгромил обеденный зал? С кем-то подрался? Разбил голопроектор? Маз, не томи…
Как он оказался в этой комнате после своего загула, Раэль тоже не помнит. Пару партий в сабакк — помнит, но не помнит, с кем и кто выиграл. Помнит эти палочки, а после них — вирренское выдержанное в количестве одной бутылки.
Помнит какую-то красотку-тви’лечку, которой он обещал показать звезды в ночном небе Корусанта прямо с крыши здания Сената, а она хихикала и уже была почти на все согласна.
Очевидно, что нет, раз в этой кровати он проснулся один. Точнее, разбудила Маз.

— Почти что ничего. Тебе сообщение, открой, — Маз сует ему в руки коммуникатор, который мигает красным огоньком. Несмотря ни на что, Раэль достаточно предусмотрителен, чтобы отдать хозяйке дворца каждый раз свои ценные вещи, включая световой меч. — Зайди в освежитель. От тебя смердит, как из пасти сарлакка.
Оставив ему последнее напутствие, Маз бросает на кровать сумку с его вещами, оставляет на столике бутылку с антипохмельным отваром собственного производства и удаляется из комнаты.
Раэль усмехается. Ничего, они давно уже друг к другу привыкли.

Прежде чем открыть сообщение, Аверросс все же решает воспользоваться ее «советом» и сходить в душ. Особо противного запаха он не чувствует — если от него чем-то и смердит, то лишь вопиющим нарушением Кодекса джедаев. Впрочем, в подобном вопросе Раэль достаточно аккуратен.
Пока его в подобном состоянии, а то и хуже, не застали члены Совета, в этом нет ничего страшного. Мастер Йода и мастер Винду по таким местам, к счастью, не ходят. Как и Дуку, но тот закрывал глаза на выходки Раэля, пока тот еще был его падаваном.

После душа он надевает чистую рубашку и такие же брюки. Критично осматривает длинную, до середины бедра, кожаную куртку, в которой прибыл — вроде бы не пахнет. Смотрит на себя в зеркало, проводит ладонью по лицу и ощущает легкое покалывание. Достаточно, чтобы не браться за бритву, потому что делать это ему сейчас откровенно лень.
После употребленного вчера, да еще и выпитого до кучи, ему все еще паршиво.

Раэль все еще оттягивает прослушивание сообщения, потому что минуты три со страдальческим видом смотрит на бутылку. Тяжело вздыхает и все же выпивает все залпом. Чертыхается, кашляет — ну и гадость! Каждый раз, когда Маз оставляет ему эту дрянь, Раэль обещает себе — не больше одной палочки смерти за вечер и почти не пить. Каждый раз эта миссия проваливается. Наверное, не будь он джедаем, такие дозы могли бы его убить.
Но Раэль пользуется всеми преимуществами, которые дает ему Сила. Живет один раз и пока еще не старый.

От кого, интересно, сообщение в такую рань? Ним? Он оставил свою ученицу в Храме, дал ей множество заданий на чтение и тренировки, чтобы хватило на пару-тройку дней, а сам полетел сюда — перевести дух после нудной и тяжелой миссии, которую они с Ним успешно завершили. Ей тоже не помешает, оставалось надеяться, что она не пренебрегла его советами по количеству часов медитаций в день.
Раэль дал ей четкие указания — связываться с ним, если случится что-то из ряда вон. Странно, никаких дурных предчувствий его не терзает. Даже через расстояние в пару сотен парсеков он уверен — его падаван в порядке.

Он нажимает кнопку, и перед ним появляется голограмма смутно знакомой юной девушки. Раэль вспоминает, кто она, когда Цере заговаривает.
Несмотря на свой характер, образ жизни и нарушения Кодекса, честь, ответственность и готовность помочь всегда при нем.
Значит, надо торопиться.

Собрав вещи и спустившись вниз, он прощается с Маз, а потом направляется к посадочной площадке возле дворца, надеясь, что он все-таки не пропил свой шаттл минувшей веселой ночью.
К счастью, тот на месте и уже через десять минут поднимается в небо, оставляя позади себя кроны деревьев, верхушку дворца, а потом и вовсе ныряет в гиперпространство.
До Батуу лететь половину галактики поперек.

Батуу, несколько часов спустя.

К моменту, когда он приземляется в месте назначения, большинство похмельных синдромов сходят на нет. Кружка тонизирующего чая, что Раэль держит на борту, тоже делает свое дело. Привкус отвара от Маз все еще ощущается на языке омерзительной горечью. В этот раз старушка перестаралась.

— Здравствуй, Цере, — он широко улыбается, когда переступает порог домика. Местные подсказали ему, где остановились мастер Кордова и его падаван. — Надеюсь, я не слишком задержался?
Судя по ее выражению лица, к панике она еще не близка. Хотя, их всегда учат контролировать свои эмоции.
— Дай-ка я угадаю. Совету об этом знать не нужно, верно? — улыбка Раэля становится еще шире, но во взгляде сквозит понимание. Она определенно обратилась по адресу. — Рассказывай подробнее.

[nick]Rael Averross[/nick][status]Палевный акцент[/status][icon]https://s3.gifyu.com/images/bbpWU.png[/icon][sign]

[/sign][heroinfo]РАЭЛЬ АВЕРРОСС[/heroinfo][cast]Star Wars[/cast][herolz]We don't choose the light because we want to win. We choose it because it is the light.[/herolz]

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

В течение пары следующих секунд Асока поняла несколько вещей.
Во-первых, немертвого желтокожего тви’лека звали Червь. Во-вторых, когда бывший товарищ окликнул его по имени, очевидно, пытаясь воззвать к его разуму, Червь никак на это не отреагировал. Возможно, отношения у них и раньше были не очень, но вряд ли настолько плохие, чтобы тому за хотелось совсем по-животному уцепиться противнику в горло зубами.
В-третьих, реакция у ее временного вынужденного компаньона была похвально быстрая. Он выстрелил как раз вовремя, чтобы избежать появления на потертой броне новых царапин от традиционно заточенных тви’лекских зубов.
И в-четвертых: этот выстрел окончательно прикончил Червя.

Последнее она почувствовала, неохотно погрузившись в Силу. Огонек жизни, едва теплившийся в теле тви’лека, погас. Его бывший товарищ и убийца излучал тихую скорбь и сожаление. Асока хорошо понимала эти чувства. Кому, как не ей знать, каково это — убивать тех, кто еще совсем недавно сражался с тобой бок о бок.
Но не скорбь, и не сожаление были основой заполонивших полотно Силы переплетений базовых эмоций и инстинктов.
Четче всего ощущалось всепоглощающее чувство голода, абсолютно неуместное в этой ситуации. Вряд ли парню в мандалорском шлеме после всего настолько сильно захотелось перекусить. Ей самой уж точно было не до еды.

Двигаться в направлении лаборатории было хорошей идеей, ведь там, скорее всего, находилась доктор Тарр. Но после того, как ее ведроголовый компаньон направился к выходу из складского помещения, Асока задержалась, чтобы самостоятельно осмотреть тело.
Червь, как и безымянный иктотчи, буквально восстал из мертвых, наплевав на категорически летальные повреждения. И если в случае второго она сперва подозревала наличие какой-то серьезной киберимплантации, то не могло ведь быть такого совпадения, чтобы и тви’лек тоже оказался счастливым владельцем многочисленных имплантов.

Зиявшая в голове Червя дыра с темными краями обожженной плоти невольно привлекала ее брезгливое внимание. Скрупулезно всматриваться в запеченной мозг, недавно еще бывший невероятным сосудом живого сознания, не хотелось, и все же что-то снова и снова притягивало ее взгляд.
Держа наготове бластер — на всякий случай, если Силовые чувства ее подвели, — Асока осторожно прикоснулась к его подбородку, измазанному в крови из разодранной шеи, подтолкнула, поворачивая ему голову на бок, чтобы лучше рассмотреть прожженную бластерным болтом дыру. И вдруг заметила что-то в его левой ноздре.
Кончик какого-то отростка или щупальца, совершенно нехарактерного для физиологии тви’леков.

— Крифф…
В памяти мгновенно замелькали воспоминания о жутких геонозианских мозговых червях и погибших солдатах из роты «Танго». Неужели в этой шахте каким-то образом затеселась колония геонзийцев? Или их яйца смогли каким-то образом пережить зачистку родной планеты, а потом их случайно занесли сюда? Или это вовсе не случайность?
И как тогда все это вяжется с производством наркотиков и патогеном, который находился в воздухе согласно показаниям анализатора? Неужели доктор Тарр продолжила заниматься разработкой биологического оружия?
Чтобы убедиться, что глаза ее не обманывают, Асока потрогала хвост-отросток стволом бластера. Тот не отреагировал. Смешно ли, что беднягу, ставшего носителем паразита, звали Червем.

Резко поднявшись на ноги, она поспешила следом за своим вынужденным союзником.
— Подожди, — окликнула она его, выскакивая в коридор. — Я кое-что нашла и мне кажется, дела тут еще хуже, чем нам представлялось. Ни в коем случае не разгерметизовывай и тем более не снимай шлем…
Глянув на индикатор запаса воздуха на своем скафандре, она отметила, что времени у нее осталось не так уж много, а у него наверняка и того меньше. Но для того, чтобы добраться до лаборатории и забрать доктора Тарр вместе с той другой женщиной, возможно, хватит.
Рассказать подробно о своей находке она не успела. Над головами у них что-то интенсивно прогремело, как будто кто-то стремительно несся по вентиляционному ходу.

Материнское сердце чувствует.

Материнское сердце чувствует все, — так говорят в Яви, и Морена хотела бы почувствовать момент единения с Марьей. Она бы хотела, чтобы между ними была та самая незримая красная нить, связывающая сердца — позволяющая угадывать мысли на расстоянии, чувствовать моменты бессильного отчаяния, но вместо этого ее сердце предательски молчит.

У богини ушли долгие годы, чтобы установить с названной дочерью доверительные отношения: слишком долго они притирались друг к другу и свыкались с природой как божественной, так и человеческой. Долгое время Морена была далека от человеческих переживаний: искренне не понимала экспрессивных реакций на многие незначительные события, в то время как Марье, казалось ей, сложно постичь отстраненность названных родителей. В последствии, набив приличное количество шишек, мать и дочь смогли сделать шаг навстречу друг другу, а отец — не смог.

Морена хотела бы не винить Чернобога в этом — в конце концов, он из совершенно другого теста.

Его всегда интересовали вопросы совершенно иного толка и, скрепя сердце, она закрывала на это глаза, взвешивая на свои хрупкие плечи воспитание человеческого ребенка. И, быть может, богиня мертвых была бы довольна всем; если бы любимый супруг не пытался сватать дочь Кощею, не поинтересовавшись мнением названной дочери. Покровительнице холодов казалось, что период домостроя благополучно канул в летах: нет ни блага для детей усилиями родителей, ни превалирующего мнения; но, кажется, равноправие на цыпочках не успело войти в их семью.

Единственное, что ей оставалось — смириться.

Смириться с тем, что судьбой дочери он распоряжается столь бесцеремонно. Чернобог не стал утаивать и сообщил супруге о планах заранее, но даже так — в ответ Морена замерла в немом протесте, сжимая в тонких пальцах бокал вина. Она долго обдумывала его слова — хотела отговорить, но они решили, что коль он подумал за всех и сделал вывод — ему и разбираться с последствиями.

А последствия, в теории, могут быть самыми непредсказуемыми. Марья — не среднестатистическая кисейная барышня с тонкой душевной организацией. Марья — богатырша, которая не единожды смогла пленить бессмертие. Она — из числа тех, про кого говорят: «и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет». Современные златоручки бы посчитали, что Марья дикарка, но оказались бы далеко от истины: насколько сильной она ни была, она оставалась в первую очередь девушкой и воспитывалась по всем канонам того времени.

К звонку Мара морально готовилась заранее. Она знала, что дочь не примет решение отца — будет отпираться из всех сил и, вполне возможно, попробует повлиять на отца через мать. Классический прием.

Взволнованный голос на той стороне провода застиг ее по пути в офис — женщина собиралась разобраться с документацией перед закрытием квартала и со спокойной душой забыть о существовании отчетной документации на долгие месяцы. Возражать она не стала — развернула машину и направилась к квартире Марьи, откидываясь на спинку кресла.

«Разговор будет долгим», — лаконично подметила она, заприметив Винлаб на Невском проспекте. Приятным дополнением к неприятному разговору стали три бутылки белого сухого, сырная тарелка и россыпь упаковок со снэками — от орехов до шоколада.

«Почва подготовлена».

В квартире дочери она оказывается спустя добрых полчаса — долго копается в сумке в поиске запасных ключей, стоя на лестничной клетке в парадной; чертыхается и облегченно выдыхает, когда нужная связка попадается в цепкие пальцы. Два поворота ключа в замке и, наконец, Мара заходит в квартиру, скидывая туфли. В гостиной и на кухне идеальная чистота — настолько, что невольно она задумывается, что недвижимость зря простаивает. Ни пылинки, минимальное количество личных вещей. Все на своих местах. Она довольна и горда — горда, что не воспитала гоголевского Плюшкина, который тащит любую рухлядь в дом и радостно чахнет над собранным хламом.

Содержимое брендированного пакета отправляется в холодильник, а сама она садится ждать в гостиной, понижая температуру воздуха до умеренных 19 градусов по Цельсию, [больше ради комфорта дочери, нежели своего]. Ждать, к счастью, приходится не долго — Мара успевает прочитать несколько страниц недавно купленного в Буквоеде романа. К двери она подходит почти моментально и недовольно кривит губы, когда дочь с порога вываливает недовольство.

— Не стоит об этом говорить в дверях, — на выдохе произносит, чуть ли не затаскивая богатыршу в прихожую, — иди мой руки, я пока налью вина. Расскажешь все спокойно, — лаконично и сдержанно отвечает, целуя в щеку, — давай, я жду тебя.

Счастье — хрупкое, призрачное, реальное.
Счастье, о котором Рукия не смела даже мечтать.

Все эти 40 лет были изнурительно болезненными, переворачивающими ее жизнь с ног на голову, полными дезориентации и горечи. Каждый день, прожитый без него, вел к деморализации. Рукия очень хотела бы остановить процесс упадка: вернуть жизненные силы, зажечь огонь в глазах, но как бы она не пыталась мужаться — без него все было не так; до падающих из рук вещей, бардака в голове, сомнительных успехов в обучении и продвижении по службе. Все эти 40 лет складывалось впечатление, что она одета в невероятно узкое кимоно, сковывающее шаги. Она буксовала на месте, но избавиться от мрачных одеяний не могла. Шаг за шагом пыталась двигаться дальше, но оставалась на месте.

Проговорив обиды, она почувствовала облегчение: и моральное, и физическое. Словно плотно затянутую ткань ослабили, позволив ей вдохнуть полной грудью. Вдохнуть и, наконец, украдкой почувствовать себя живой, а не переломанной и сломленной.

Она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и тепло улыбается. В руках греет тяван с давно остывшим чаем; и просто радуется импульсивности и эмоциональности лейтенанта. Несмотря на шебутных Котетцу и Коцубаки, ей порой не хватало громогласного и порывистого Ренджи. Его никто не смог бы заменить — и никто не заменил. На первый взгляд Ренджи кажется, как говорят в Мире живых, крутым парнем, уверенным в себе и способным накостылять любому обидчику, слишком успешным для всех миров и их пересечений, но сейчас она видит — он слишком много храбрился и храбрится до сих пор. Она это даже не видит, а чувствует кожей — так, словно они стали единым целым, слишком сильно переплетясь душами.

«Знаешь, за эти сорок лет я столько всего хотела тебе рассказать — украдкой даже думала завести дневник и записывать туда мысли или события, которые… ты бы оценил. Которые меня зацепили за живое. А сейчас я смотрю тебя и все слова, все переживания кажутся ничтожными. Ренджи, я просто рада, что ты рядом. Снова. Как и раньше. И большего мне не нужно».

Где-то в глубине души Кучики бережно хранила хрупкую надежду, что они воссоединятся — может, все и не будет как прежде, но…

она просто не могла позволить себе думать, что работая в одной организации и имея хоть одну точку пересечения, — Бьякую — они всю жизнь будут порознь.

Поэтому, находясь в его объятиях, она словно пытается надышаться им — пропитаться целиком и полностью, чтобы потом вспоминать об этой судьбоносной ночи. Ночи, с которой их отношения продолжились — новым витком, новым дыханием. Морозным, обжигающим. Заставляющим оставить под толщей льда все, что заставляло нутро скручиваться штопором под натиском боли.

Их разговор настолько увлекательный, что за окном даже стихает ветер — прислушивается к громкому смеху и едва различимым словам, насыщается атмосферой рая в шалаше [кабинете, заваленном бумагами]; радуется их близости и душевному равновесию, на чаше весов которых — их детство и все невзгоды, прошедшие рука об руку.

— Да, сейчас, — кривя губы в привычной лукавой усмешке, тихо произносит Ру, все еще не желая выпускать Ренджи из объятий, — когда, если не сейчас?

Их авантюры никогда не отличались изощренностью или глубиной проработки плана. Они действовали нахрапом, — так, как и принято в Руконгае — поэтому и сейчас, толком не осознавая последствий, она поддается собственноручно выдуманному плану легко — без тени сомнения, в душе радуясь легкости Ренджи. Если рассуждать здраво и оценивать риски — им стоило бы остаться в казармах шестого отряда и не выходить до утра, [потому что караульные, патрулирующие Сейрейтей, могут быть достаточно суровы как с рядовым офицером, так и с лейтенантом]. Распорядок дня, как говорил Бьякуя, одинаков для всех — и любой нарушитель понесет заслуженное наказание.

Но ведь законы созданы для того, чтобы их нарушать, правда?

Ни одно наказание за нарушение комендантского часа не стоит и минуты, проведенной рядом с Абараем на очередной вылазке; [ради него она готова скатиться вниз по карьерной лестнице и лишиться высокого родового статуса]. Кучики ни секунды не сомневается в гениальности бредового плана — так, как не сомневается ребенок, на зло маме отмораживающий уши. Заливаясь тихим хохотом под порывистое «узнаю свою Ру», она соскальзывает с его коленей, тонкими пальцами сжимая грубую ткань униформы.

Он настолько близко, что у нее вновь перехватывает дыхание. Кучики медленно [натужно] выдыхает, потупив взгляд как школьница, которая впервые влюбилась; ей страшно признаваться себе в том, что она отвыкла от близости Ренджи [и любого другого мужчины] — будь то похлопывание по плечу или поддерживающие объятия. Сейчас она чувствует себя ссохшейся хрупкой веточкой сакуры, которая готова сломаться под грубыми руками от одного неловкого движения, но этот страх, уверена она, необоснован — Ренджи не причинит ей вреда.

Никогда не причинял.

В лунном свете Сейрейтей прекрасен — настолько, что у Рукии перехватывает дыхание, едва они оказываются за пределами казарм шестого отряда. Длинные извилистые проулки ничем не подсвечены, свет в других казармах давно уже погас. Всегда шумный город сейчас похож на спящего ребенка, затихшего после очередного сумасшедшего дня. Кучики скользит взглядом по переулкам-артериям, ведущим в разные части Сейретея, пока взглядом не упирается в поместье, возвыщающееся вдали.

Подсвеченная бездымными светильниками входная группа — единственное скудное освещение во всем городе.

Если они пойдут в ее дом как обычно, — напролом — могут возникнуть легкие трудности, связанные с нарядом, патрулирующим районы Сейрейтея; и, даже несмотря на то, что она направляется в собственные покои, отвественности не миновать: комендантский час распространяется на всех; даже на владельца лейтенантского шеврона.

Она колеблется, судорожно обдумывая его вопрос. Рукия привыкла пользоваться главным входом и, откровенно говоря, за все время проживания в особняке ей элементарно не_хватило_ума поискать лазейки — и речь даже не о черных входах.

«Но вариант точно должен быть, иначе как на территорию попадала Ячиру с женским клубом?»

Перемахнуть через забор, ограждающий дом клана от внешнего мира, конечно, будет самым простым вариантом… но они не ищут легких путей. Осматриваясь, она указывает пальцем на вход, где примерно в это время должна проходить смена караула.

— Давай через восточный вход. Пока они там будут лясы точить, мы прошмыгнем, — срывающимся шепотом произносит Рукия, указывая рукой в сторону нужных ворот.

Она оказалась права: смена дежурных происходит спустя несколько минут после того, как Абарай оказывается у нужных дверей. Неотрывно глядя на своих же слуг, Кучики первой проскальзывает на территорию поместья, махнув рукой Ренджи.

— Пошевеливайся, — одними губами произносит, переминаясь с ноги на ногу. Ей сложно поверить, что их план действительно удался и они не провалились: их не заметили [наверное], да и здесь, судя по всему, им уже ничего не угрожает.

От восточных ворот до пруда с карпами, которых выловила Ячиру, буквально подать рукой; и нужное расстояние они преодолевают за считанные секунды, переходя на мерцающий шаг. Вода, переливами отражающая свет луны и блеск звезд, спокойна — лишь изредка покрывается тонкой рябью от легких порывов ветра, плещась в берегах. Здесь, у водоема, совершенно иной воздух: свежий, одурманивающий; вызывающий глупую улыбку.

Игриво глядя на Ренджи, Рукия сбрасывает обувь, закатывает хакама и ширтаге, подходя ближе к краю воды.

— Шалость почти удалась? — тихо смеясь, произносит шинигами, пальцами ноги касаясь прохладной воды; оставляя конечное решение за ним — действительно ли они поплавают в свете луны или лишь посидят на берегу?

Песня — единственное, что может спасти этот серый город.

Чистая и живая, идущая из глубины. Она звучит каждый день.
На перекрестках Невского проспекта.
На Дворцовой площади.
На Марсовом поле.
На крохотной кухне на Ветеранов с жалобно скрипящими половицами и давно облупленной штукатуркой, открытым настежь окном.

Она поет о любви, добре, нежности. О том, что тронет струны души любого — спешащего на работу, к любимой девушке, домой к ребенку.

В каждой строчке, каждом аккорде — частичка ее самой, как свет в окне, который не гаснет даже в самую длинную северную ночь.

И лучший отклик — это не монета в кофре и не донат на экране, а взгляд человека, что, услышав её голос, притормозил, задержался и позволил себе остановиться. Почувствовал момент. Возможно, улыбнулся — ей и своим собственным воспоминаниям, которые неожиданно пробудила мелодия.

Сегодня — не исключение.
Она вновь выходит на Невский проспект — туда, где он пересекается с набережной канала Грибоедова, перекидывает через плечо ремень от гитары, проверяет, подключены ли провода к комбику и ударяет по струнам.

Под накрапывающим дождем и воющим ветром в толпе туристов, стремящихся укрыться под козырьками небольших ресторанов и известного на всю страну Дома Зингера. И лишь местные — закаленные в дождях и метелях — стоят скромным полукругом, слушая голос, способный перебить даже разбушевавшуюся воду в канале. 

— Не стойте, пожалуйста, на проезжей части, так любви можно не дождаться, — громко произносит она нараспев в микрофон, глядя, как зевак становится все больше, — и продолжает свою песню.

тот, кто погас, будет снова любить
за рассветом близится вечное лето
ночь до зари, ты в душе береги свою птицу
не дай ей разбиться

Создавая такие песни, ты не ждешь широкого признания, но надеешься, что в самый сложный момент ее услышит тот, кому предначертано — судьбой ли, волей случая. И каждый раз такой человек находится — или несколько. Те, кто подходят, берут за руку, всматриваются в глаза, словно надеются найти там отблески солнца.

Но Марина и подумать не могла, что ее песня привлечет не просто зевак.
В ее голос вплетается чужой — такой же пробуждающий и воодушевляющий.
Мужской, с легкой хрипотцой.
Несущий в себе свет и облегчение.

Она улыбается ему, но близко к себе не подпускает — будет еще время.
Заканчивает песню под овации, она склоняется в легком реверансе, отводя в сторону подол юбки, расшитой кружевом. Отбрасывает мокрые пряди с лица и не перестает улыбаться — лучезарно, тепло. Ей так бы хотелось обнять каждого, кто сейчас вместе с ней живет в этом моменте, но фокус внимания переводит на себя мужчина, исполнивший часть песни вместе с ней.

— Очень приятно, Ваня. Марина, — она поворачивается к нему, не переставая улыбаться и протягивает руку для знакомства.

— И вместе со мной для вас пел — Ваня Муйнен, — произносит она в микрофон, представляя второго солиста и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы в заслуженной симпатии слушателей искупался и он.

— Ты красиво поешь. Почему я не видела тебя тут раньше? 

Она не спешит заводить новую трель, делая небольшую паузу — и люди не расходятся, ожидая продолжения. Которое, безусловно, будет.
С ним.

Шарлоте Баксон было всего шестнадцать лет; в этом возрасте молодые дочери знатных и состоятельных господ, шушукаясь у окна, сгрудившись кучкой, с застенчивой жадностью засматриваются на подъезжающих к назначенному часу бала дворян, фантазируя, какой бы из этих мужчин мог стать её мужем. Их мечты наивны и пьяняще прекрасны, а души испорчены разве что случайно подсмотренным, отчего даже при воспоминании щеки заливаются пунцовым, жарким поцелуем кухарки и конюха. Но их ровеснице, с королевской величественностью ступающей, почти бесшумно, по комнатам графского замка де Ля Фер, смешны подобные грезы, а смешливые шушуканья отвратны. Эти большие, удивительно светлые, голубые глаза успели повидать всю грязь этого мира, развращенного вседозволенностью тех, кто имеет власть, даже самую ничтожную, пусть даже проявляющуюся в лишнем медяке в кармане или основанную на слове Божием.
Ангел, сущий ангел, вздыхали многие уста с трепетом очарования, отравленного вожделением, едва очи могли увидеть Шарлотту Баксон. Высокая, пропорционально сложенная, с прелестной маленькой головкой, крепко сидящей на тонкой шее, девушка обладала роскошными волнистыми локонами цвета залитой солнцем бронзы, мягкой линией бровей, немного вздернутым хорошеньким носиком и аккуратным, прелестным ртом с насыщенно-розовыми, точно ягоды малины, губами.   Звучный, богатый обертонами по-соловьиному нежный голосок и плавные, сдержанные движения завершали дивный образ, лишающий покоя многих с того самого дня, как дитя начало превращаться в женщину.  Когда-то давно, словно в туманном сне то было, Шарлотта была ангелом в самом деле, душа её, как и у всех детей, была столь чиста и безгрешна, что монахини улыбались, глядя на воспитанницу, а та,  в своей наивности, не видела пути иного, чем служение Господу, более достойным для себя.  Когда-то давно… словно это было не со мной.
Но, в эти наступившие шестнадцать, ангел стал падшим. Однажды оказавшись в грязи, на дне, под ногами у сильных мира сего, невозможно отмыться; можно только умереть. Или выжить, назло всем и всему, назло самой себе, превратив боль и унижение, все растоптанные мечты и несбывшиеся фантазии в пламя, дикое, яростное пламя, готовое уничтожить любого, кто пожелает впредь обидеть Шарлотту. Лишенный грез и невинности, вышвырнутый вон с горящим на плече клеймом, ребенок с золотыми волосами превратился в недоверчивую, озлобленную, в каждом видящую угрозу и корысть, молодую девушку, навсегда запретившую себе даже верить в любовь.  Что толку от этих надежд, если реальность совсем другая, в ней важны лишь звон монет, титул, власть, и тому, кто все это имеет, нет никакого дела до души за оболочкой влекущей плоти?
Шарлотте Баксон было всего шестнадцать лет; она уже знала, что миром правят мужчины, а мужчинами управляет похоть. Только похоть.
Она не строила грандиозных планов соблазнить графа провинции Бэрри , в которую она прибыла с своим любовником, бывшим священником, который, впрочем, успешно прикрылся оставленным саном, чтобы найти им прибежище. Его она не любила, даже презирала, пожалуй, куда больше, чем другого, подобного ему, сластолюбца, который не побоялся даже гнева Господа за растление вверенного ему ребенка, воспылав запретной страстью. Тот человек сломал Шарлотте жизнь, лишил чистоты имени и достоинства души, но как он ловко выкрутился, подлец, не уронив и капли холодного пота со лба, когда обвинил её в воровстве! Как хитрый, жестокий зверь, утолив свою похоть, не дрогнув, вышвырнул жертву вон, как будто этим мог очистить стены монастыря от греха, совершенного там. Шарлотта ненавидела его всем сердцем, но не могла не отдать дань уважения его невероятному самообладанию. В этой науке он стал ей учителем, давшим один, но заменяющий тысячи, урок. Тот же бедняга, что сопровождал её сюда, теперь притворяясь братом, Джон Смит из Лилля, молодой священник, пал жертвой похоти, но не имел ни самообладания, ни силы воли, подобно её учителю; он бросил всё, помог ей бежать, сам последовал за нею, постоянно клялся, клялся, клялся (о, Господи, как это утомительно!) в своей любви и, как слепой щенок, охотно верил каждому слову, что небрежно слетали с уст девушки. Дурак!  Разглагольствовал о любви без конца, как будто во имя этих чувств стал бы помогать несчастной, против воли засунутой в отвратительные условия очередного монастыря (о, путь исправления для презренной воровки!), если бы та не отдалась ему. Иногда Шарлотта задавалась вопросом, без особой нужды, больше со скуки, Джон в самом деле верил в эту чепуху или надеялся, что поверит она?

- Милый граф, - нежно отвечает она, отвлеченная от созерцания пейзажей за окном ласками мужа, и улыбается, - Ваш управляющий чрезмерно упрям в вопросах растраты бесценных его сердцу дров на отопление такого большого замка в летний период. Должно быть, он находит признаком высокородного положения сопливые носы и кашляющие рты при общей болезненной бледности, - она говорит это так напевно, ровно, словно рассуждает о прочитанной строке из Писания, но уголки чувственного рта едва заметно подрагивают, изгибаясь к щекам. – Признаюсь, не могу найти в себе любви к простуде, но вы несправедливы, любовь моя, совсем не справедливы! – в глубине светло-голубых глаз лукавый блеск. – Я готова находиться где угодно и в сколь угодно неблагоприятных условиях, если это дарует мне возможность быть подле вас, мой прекрасный супруг.  – Она легчайшим образом прикасается пальцами к его руке, улыбается еще нежнее, и без того прекрасное лицо озаряется, светлеет неповторимым сиянием душевных чувств.
Шарлотта Баксон, в провинции Берри приняв имя Анны де Бейль, сестры священника, бесприданница и простолюдинка, не собиралась влюбляться в местного господина, когда поняла, что приглянулась ему. Более того, она вообще не планировала ни в кого влюбляться, но то ли Оливье де Ля Фер так сильно любил её, что заразил против воли слабостью души, то ли она сама была не так крепка духом, что, приметив порядочный и добрый нрав жениха, а вскоре  и супруга, не устояла, позволив себе это запретное – надеяться.  Надеяться на то, что Господь, наконец, перестанет наказывать её за то, что сотням сходит с рук, и даст возможность, застыв в тихой гавани чужих объятий, просто жить.

Много лет минет с того дня, прежде чем зазвучит на всю Францию имя, тревожащее и волнующее, - «Миледи». Но совсем немного оставалось тем днем до момента, когда едва живая, измученная, сгорающая заживо от нестерпимой боли в груди от разодранных в клочья чувств, Шарлотта Баксон проклянет это чувство – надежду.

А пока…

- Потому я с огромной радостью последую за вами, - бережно беря мужа под руку, соглашается Анна. – Ведите же.

Спать первый день после полнолуние – это абсолютно нормальное явления. Римус валился с ног, вырубаясь при каждом удобном случае: на переменах, в какой-нибудь нише; за обедом, после быстро съеденного жирного мяса; в библиотеке. И он не замечал абсолютно ничего. Ни сонную веселость со стороны друзей (да, за ночь они тоже выматываются, правда не испытывают той мучительной боли при трансформировании), ни очередные шуточки со стороны слизерина. Если со старосты не снимут баллы за невнимательность на уроке – это будет чудом. Или же осведомленные преподаватели понимали, когда лучше не спрашивать Люпина о сделанном задании, либо он уже привык ни в чем себя не выдавать.

В последующие дни Римус всегда «просыпается». Он начинает реагировать на шутки друзей, отвечает на колкие поддразнивания ребят с другого факультета, кушает что-то еще, кроме большого куска мяса с кровью, выполняет домашние задание в библиотеке и непременно «выходит на тропу борьбы со злостными нарушителями порядка в Хогвартсе». И отлынивать от этого не дают ни значок, прицепленный к мантии, ни рыжая подруга, которая также несет это тяжкое бремя старосты факультета. Поэтому плотно поужинав, Римус успел лишь скинуть свои учебники на кровать и спуститься из спальни для мальчиков в общую гостиную, где его уже ждала Лили.

Они выходили друг за другом, сначала Эванс, потом сам Люпин, так что девушка вряд ли расслышала шутливый комментарий со стороны Сириуса: «Школа засыпает, просыпаются старосты. Старосты – кто сегодня станет вашей жертвой?». Римус весело хихикнул, но даже не обернулся. Лишь поднял руку вверх и очень красноречиво показал средний палец в неприличном жесте. «Очень надеюсь, что никто из Вас» - фраза осталась так и не сказанной, а лишь осела странным привкусом на языке.

Люпин догнал Лили сазу же после выхода из картины. Шли они медленно, в хаотичном порядке, проверяя каждый освещенный факелами коридор на наличие попутавшего время ученика. Беседа давалась им легко, в прочем как, последнее время они находили все больше и больше общих тем. Они все уже давно похвастались, как сдали СОВ, так что все дружно готовились к другой головной боли – ЖАБА. И пока Лили делилась своими переживаниями по поводу заклинаний, Лунатик, смущенно взъерошив волосы, сообщил тоже самое, но про зельеварению. С их факультета именно Лили набрала больше всего баллов на СОВ по предмету профессора Слизнорта, за что последний ее очень расхваливал еще в начале этого учебного года. Поэтому предложение подтянуть его по зельеварению в обмен на практику по заклинаниям было куда уместно. И все бы было хорошо, если б не следующий вопрос девушки. Который практически заставил Люпина остановиться.

- Я похоже чем-то отравился и меня оставили в больничном крыле до утра, - губы Римуса дрогнули в легкой улыбке. Он уже давно проработал 1000 и 1 отмазку на банальный вопрос «Где ты был?», так что голос не дрожал, а тон носил более-менее извиняющийся окрас. Подобное внушало доверие и люди забывали, о чем спрашивали. Поэтому Римус очень надеялся, что прокатит и сейчас. Но недоверие в глазах у Лили так и не затухало, поэтому Люпин старался не делать никаких лишних движений, пока девушка «считывала» реакцию друга. Хотя ладони хотелось протереть от легкой нервной испарины. «Пожалуйста, Лили. Поверь мне» - мысленно молил девушку Римус, хотя понимал, что мысли она не сможет прочитать.

И, казалось бы, девушка хотела сказать что-то еще, но их вероломно прервали. Хотя Римус был благодарен полтергейсту за это. Посмотрев вслед Пивзу, Люпин тихо выдохнул. Вот и подоспела их работа.

- Надеюсь, Пивз не приведет никого из преподавателей сюда. Может нам придется вразумить, по-тихому, отправиться по своим кроватям?  – Римус направился вслед за девушкой, обгоняя ее и доставая свою волшебную палочку из карманов мантии. – Люмос! – легкий взмах и на кончике палочки появился огонек, освещающий им дорогу. Лунатик смотрел по сторонам, всматриваясь в темноту коридора и высматривая любое подозрительное движение. Будь у него при себе Карта Мародёров, он бы давно узнал нарушителя и пинком отправил спать. Но нет – карта осталась при Джеймсе, в то время как он должен был оставаться если ни в постели, то в общем зале Гриффиндора. И Римус так думал, пока не увидел за колонной знакомую фигуру, которая заставила старосту выругаться, да еще и при Лили. – Вот дерьмо…

Смешок в самоволку срывается с губ, когда Рейнис упоминает о долге. Всё чаще в последнее время Висенья думает о том, что о долге в их семье что-то действительно знает лишь она одна. Когда-то давно Висенья позволяла себе пребывать в счастливом неведении, давая сильному пылкому чувству укореняться в её сердце вместе с безрассудной надеждой — Эйгону просто нужно немного времени и тогда он полюбит её тоже. Она была его первой соратницей сначала в детских играх, потом в далекоидущих планах, простирающихся на весь обозримый мир — вместе они читали легенды о рассвете Валирии, вместе осваивали искусство владения мечом. Если поперёк слова отца выступал Эйгон, Висенья всегда стояла по правую руку от него, чувствуя себя самой сильной и несгибаемой в этом мире. В те времена брат ещё ей улыбался — большего Висенья и не требовала.
А потом появилась та, кто решил предъявить свои собственные выдуманные права на него. Может, в притязаниях и убеждениях Висеньи и не было никакого смысла, и настоящая мудрость заключается лишь в полной свободе и отречении от рамок, установленных набившими оскомину традициями, но ей это не приходит в голову. По разумению Висеньи, наевшейся до рвоты всех обязательств, которые ложатся на плечи согласно старшинству, она имела право с мясом вырвать себе кусок привилегий. Воспользоваться ими, отгрызть вместе с загребущими пальцами, которые мягко впили свои нежные розовые коготки в зародыш её личного счастья. Рейнис, может, и не боится Висенью, но это лишь потому, что её ещё даже не пытались испугать.
— Превыше всего, говоришь, — невесело отозвалась старшая, залпом в несколько глотков осушив свой кубок от вина и бряцнув им о столик. В какой-то степени, слова Рейнис совпадали с убеждениями Висеньи, жаль только, что те трещали по швам, осыпаясь глиняной крошкой и обнажая хрупкий, совершенно ненадёжный костяк. Пока Рейнис не научилась тыкать Висенью в её силу и бесстрашие как в нечто нисколько не выдающееся, а, скорее, даже позорное для женщины, она была уверена, что в этим мире каждому своё. Рейнис сильна своим нетривиальным чутким умом, способным перевесить видимую и отчасти даже вопиющую физическую слабость, напротив неё была Висенья, умеющая владеть мечом и готовая ответить за свои громкие и подчас даже оскорбительные слова делом. Она со всей искренностью, на которую способна до безумия любящая старшая сестра, видела их взаимодополняющими частями единого целого, точно створки ворот в храм Многоликого в Браавосе — величественным и внушающим священный трепет целым.
Как она могла быть такой слепой дурой?
— Тем не менее, для тебя долг — это пустой звук, — в её словах, вопреки смыслу, не слышится пренебрежение или обвинение. Вещи таковы, какими они являются, и у Висеньи открылись на них глаза только сейчас, когда Рейнис поднимает на сестру свой колкий взгляд после произнесённых слов.
Именно этот взгляд заставляет Висенью замереть и задержать захлебнувшееся в грудине дыхание, как от удара под рёбра. Взгляд чужачки, соперницы — взгляд врага. Белёсые брови сами собой надламываются над заблестевшими от вина и неприятного, жуткого озарения глазами — ей сначала даже сложно поверить, что это не её собственное помешательство, в какое впадают под конец своих жалких жизней слишком крепко закладывающие за воротник мужчины. Мгновения застывают, отлитые в бронзе, по телу бегут мурашки неприглядного, но слишком крепко отдающего горечью правды осознания. Рейнис добьётся своего, не мытьём, так катаньем, но добьётся.
Пьяную голову ведёт от дурноты, но у Висеньи слишком крепкие ноги, чтобы такая мелочь опрокинула её о мраморный пол. Последний луч солнца умирает в потемневшем от триумфа взгляде Рейнис, Висенья коротко мотнула головой в попытке сбросить это наваждение, рождающее в сердце страшное чувство — ледяное, бесконечное и такое пустое. Её пылкая драконья любовь вымораживается в этой пронизывающей стуже. Милое сердцу лицо вдруг оказывается в объятиях ладоней, пока ещё не готовых сомкнуться на тонкой шее удушающим кольцом.
— Милая моя сестра… — с тоской пережевав и выплюнув крошкой шёпота эти слова, Висенья погладила Рейнис по нежной коже. Взглянула на неё в последний раз как на ту, кого она любила — как на ту, кто через мгновение умрёт для неё навсегда. Это было прощание — вот только едва ли Рейнис когда-нибудь сможет понять это; ни сегодня, ни завтра, ни на смертном одре.
Левая рука опадает сухим лепестком со щеки младшей. Правая поддевает подбородок чуть резче, чем нужно, и Висенья неожиданно щиплет пальцами кожу, стальной хваткой удерживая на месте. Она склоняется — теперь её черёд пугать.
— Тебя никогда не учили знать своё место. Пришла пора, как считаешь?
Безвольная прежде ладонь плетью опускается на красивое лицо с фарфоровой кожей и лёгким напылением румянца. Скоро он расплывётся пурпурными, как глаза Висеньи, пятнами, вспухнет, нальётся спёкшимися изнутри кровавыми сгустками, но сейчас эта нетронутая жизненными тяготами красота так и была безупречна. Висенья ломает её — пальцы, прежде сжимавшие подбородок, вцепились проворной паучихой в волосы на затылке, пока другая беспощадно хлещет Рейнис по щекам, не давая ни опомниться, ни закричать от шока. Её прежде никто никогда не бил — Висенья соврёт, если скажет, что в своём первенстве она не испытывает наслаждения. Безумие палача, охочего до пыток, мешается с удовольствием, крап мурашек орошает всё ещё мокрую от воды поясницу и бежит по хребту вверх к затылку — будь Висенья драконом, у неё бы точно расправился костяной гребень.
— Это всё твоя вина! — зарычала во всю силу своих лёгких Висенья и рывком бросает Рейнис со стула об пол. Слышит стук хорошенькой головки о мрамор — не сильный, но явно оглушающий. Губы расплываются широкой плотоядной улыбкой, обнажая острые белые зубы.
— Думаешь, я не вижу, что ты с ним делаешь?! Что ты делаешь со всеми нами?! — она срывается с места быстрее, чем Рейнис успевает предпринять что-то для попытки побега и наваливается на сестру, придавливая весом своего крепкого как камень тела. Не даёт брыкающейся младшей увернуться, зажимает в захвате своих рук — даже если Висенье и прилетело локтем в челюсть, она этого не замечает, изнывая от своей ярости, разочарования, обиды и превосходства одновременно.
Она слишком долго держала свою боль при себе как постыдный секрет. Настала пора написать её на холсте, а лучше — вырезать на кости.
С драконьей вёрткостью Висенья подминает Рейнис под себя и садится ей на грудь, зажимая между бёдер. Вновь хватается за волосы, не давая дёргаться слишком сильно — кажется, вот-вот и изо рта Висеньи повалит едкий дым.
— Я не дам тебе всё разрушить.
Пальцы сами вытягивают из платиновых волос золотую шпильку. Их волны ниспадают на чужое лицо, рука отводится вверх, точно рычаг катапульты, готовой метнуть смертельный снаряд, но Висенья медлит. Глаза застилают непрошенные, странные и такие внезапные слёзы, лицо Рейнис расплывается за их завесой, и то, что ещё недавно жгло грудь жестоким беспощадным клеймом, оборачивается бездонной тёмной пропастью.
Что же она наделала? И что ещё способна сделать?