Перед тем, как составить Малеку компанию в гостиной, Агата вежливо откланялась и заглянула на кухню. Там уже вовсю хлопотала горничная по имени Мэри — темноволосая хрупкая женщина лет сорока.

Она была одной из первых откликнувшихся на вакансию домоуправительницы. Во время собеседования Агате показалось, что кандидата лучше, чем Мэри не найти — дело в ее безупречном знании этикета, скромной улыбке, во время которой у глаз собирались морщинки, тихого и спокойного голоса. Во время беседы Агата не уловила ни волнения, ни попытки подлизаться к ней, как к потенциальной руководительнице. Впечатления были настолько приятные, что после диалога с Мэри девушка отменила все остальные собеседования, запланированные на следующий день.

В первые дни сомнения еще оставались. После Марты Нильсен-Харрис опасалась, что скромность напускная, а за мягким вкрадчивым голосом прячется демон, который еще даст ей прикурить. Однако со временем Агата поняла, что ее опасения беспочвенны.

— Мэри, сделайте чай и подай пирог, который собирались выносить к ужину.

«Каким бы ветром его не занесло, надо показать радушие», — подумала Агата, опираясь ладонью об угол стола. Малек когда-то действительно ей помог, и Агата прекрасно это помнила. Теперь, когда у нее был собственный бизнес, восстановленный дом и русская мафия за спиной, уверенность в том, что услуги Малека однажды снова могут пригодиться, крепла с каждым днем.

— И еще вынесите легкие закуски, пожалуйста. У нас важный гость, — бросила Нильсен-Харрис через плечо, уже подходя к двери.
— Да, миз.

Оставлять гостя ненадолго не хотелось. В конце концов, это дурной знак. Хозяйка всегда должна быть рядом — развлекать светскими разговорами, следить, чтобы бокалы (или чашки) не пустовали, заполнять неловкие паузы и всем видом показывать, что ни одна мелочь не способна выбить ее из колеи. Даже есть гость совершенно нежданный.

Агата задержалась у двери всего на секунду, прислушиваясь к тому, как за ее спиной Мэри тихо переставляет посуду, открывает шкафчик, достает чашки. В старом доме звуки ощущались громче: скрип дерева, приглушенный звон фарфора, шорох юбки о край стола. После продолжительной жизни в квартире это все казалось таким… непривычным.

Домоуправительница в особняке, безусловно, нужна, но Агата не привыкла к такому уровню сервиса. Почти всю свою сознательную жизнь она самостоятельно занималась домашними делами: готовила, стирала, убирала, выбрасывала мусор. Тетушка же была птицей совершенно другого полета: вокруг нее была куча ассистентов, садовник, горничная, а однажды она даже хотела нанять дворецкого.

— Миссис Нильсен-Харрис, — вдруг негромко окликнула Мэри, стоя у буфета с чистым подносом в руках. — что-нибудь еще?

Вопрос был простой и совершенно будничный, но Агате на миг показалось, что Мэри не о пироге и чае. Она удержала паузу ровно настолько, чтобы не выдать ни раздражения, ни настороженности.

— Нет, этого будет достаточно, — ответила Агата мягко. — Только не заставляйте гостя ждать.

Мэри склонила голову.

— Разумеется, миз.

Агата вышла из кухни и направилась по коридору в гостиную, машинально поправляя обручальное кольцо на пальце. Этот жест давно стал привычной: короткое движение большого пальца по холодному металлу, чтобы успокоиться и заземлиться. Как будто проверка, что она все еще здесь и сейчас: в своем доме, на своем месте.

Тем не менее, она явственно ощущала, как ее постепенно накрывает беспокойство. Дело в том, что в ее понимании Малек не относился к людям, которые приходят просто выпить чаю. Он мог улыбаться, говорить любезности, вспоминать прошлое с почти светской теплотой — но за каждым его визитом всегда стояла причина.

«Так в чем же дело сейчас?»

Несмотря на то, что бизнес ее тетушки — Аннет — был не совсем легальным, Агата при вступлении в наследство старалась держаться «правильной» стороны: избегать махинаций, уклонения от налогов и прочих схем, которые бросили бы тень на ту империю, что выстроила покойная. Однако в голове она все еще держала Кадоганов. По отношению к близнецам она испытывала первобытный страх и ожидала, что несмотря на достаточно мирное урегулирование разногласий, мужчины еще себя проявят.

«Неужели уже? Времени прошло не так много с того времени. Что они уже могли устроить?»

У дверей гостиной Агата остановилась, сделала неглубокий вдох и позволила лицу снова принять то выражение спокойного радушия, которое в последнее время давалось ей почти без усилий. Лишь после этого она толкнула дверь и вошла внутрь.

— Извините, что заставила вас ждать, Малек. В скором времени принесут чай и ранний ужин.

К моменту ее возвращения Малек уже расположился в глубоком кресле. Мягко улыбаясь, она опустилась напротив и, разгладив подол юбки, закинула ногу на ногу. Стараясь не выдать беспокойства от его слов, слегка склонила голову набок.

— Нет, тетушка мне не рассказывала. Есть что-то, о чем мне следует знать? Вы можете говорить открыто. Я сейчас перенимаю ее дела, постепенно погружаюсь в бизнес. Если дело важное, то, полагаю, мне стоило бы знать. — она сказала это спокойно, стараясь не делать поспешных выводов.

— Есть риск, Агата, и огромный, что вам снова грозит опасность, — произнес он наконец. — И наш договор еще до конца не исполнен. Давид объяснит подробнее.

Имя Давида прозвучало внезапно. С трудом, но Агата удержала лицо, но сердце пропустило удар. Пальцы на колене едва заметно сжались.

— Давид? Не знала, что вы действуете совместно. - вопрос прозвучал мягко, почти светски. Но Агата внимательно следила за реакцией Малека: за тем, как меняется его улыбка, задерживается ли взгляд, дрогнет ли хоть один мускул на лице. Дверь гостиной тихо открылась, и Мэри внесла поднос. Тонкий фарфор звякнул, когда чашки оказались на низком столике; следом появились пирог, нарезанный аккуратными ломтями, и легкие закуски.

— Благодарю, Мэри, — сказала Агата. Горничная склонила голову и так же тихо вышла, оставив после себя запах свежей выпечки и травяного настоя.

Агата взяла чашку, но пить не стала. Горячий фарфор приятно обжег пальцы, помогая сосредоточиться.

— Необходимо вычислить источник опасности, — продолжил он. — Кому вы еще перешли дорогу, Агата?

Она не ответила сразу. Формулировка была неприятной. Не «кто мог желать вам зла», не «есть ли у вас враги», а именно — кому она перешла дорогу. Будто вина уже лежала на ней, оставалось только назвать имя. Агата медленно провела пальцами по краю чашки.

— Вы спрашиваете так, словно список должен быть внушительным. — она позволила себе легкую улыбку, но та, кажется, вышла холоднее, чем хотелось бы. — Боюсь, после смерти тетушки я унаследовала не только дом, счета и обязанности. Вместе с этим мне достались чужие недоброжелатели, старые долги, недосказанные договоренности и люди, которые почему-то уверены, что имеют право распоряжаться наследием Аннет лучше меня. — Агата сделала паузу, подбирая слова. — Если говорить о тех, кого я могла задеть лично, то в первую очередь — Кадоганы. Наши разногласия удалось урегулировать, но я не настолько наивна, чтобы считать это окончательным миром. Такие мужчины не забывают поражений. Кроме того, есть люди из окружения Аннет. Ее партнеры, посредники, бывшие доверенные лица. Те, кто был доволен прежними правилами игры и не слишком рад тому, что теперь им приходится иметь дело со мной. Я навожу порядок в документах, закрываю сомнительные направления, отказываюсь от схем, которые однажды могли бы уничтожить весь бизнес. Полагаю, это раздражает.

под ногами земная твердь ^{[тебе кажется]}
в ней надежно зарыта смерть ^{[тебе кажется]}
под ногами озерный ил ^{[тебе кажется]}
в нём надёжно забыто всё, чем я был

На севере Нордскола земля холодная, жесткая, промёрзшая — мёртвая. На севере Нордскола деревья редкие, голые, с ободранной корой, и ветви скрюченные похожи на сломанные кости мертвецов, оставшихся в этой земле. мёртвые. На севере Нордсола небо такое темное, вязкое, словно жидкую тьму пролили из кувшина. Северное сияние касается этого неба неохотно, и даже звёзды тускнеют в темноте вечной зимней ночи. Здесь не бывает света, не бывает солнца или тепла. Это небо — чёрное, равнодушное, похожее на пустую черепную глазницу. мёртвое.

Весь север Нордскола мертвый. Там, в Зул’Драке самое большое тролльское кладбище — целая древняя империя там похоронена, возрождена плетью и уничтожена вновь. Под ногами в Зул’Драке не снег скрипит, а прах и пепел, старые кости, окаменевшие тролльские клыки. Сразу за эхом древней цивилизации скалится в небо горными пиками Грозовая Гряда. Здесь в небе извечный шторм, и в темноте туманов скрыт древний Ульдуар. Входишь лишь в эти земли и слышишь шёпоты-шёпоты-шёпоты сквозь толщу льда, сквозь проклятую руду в не менее проклятых шахтах, то не руда — то кровь древнего бога, что старше мира. Тот бог скован, задушен, но эхо его силы ещё живёт в земле и воздухе. Тот бог свел с ума самих титанов, что им вскрыть разумы слабых смертных. Даже к мертвецам их щупальца тянутся-тянутся, липнут порчей к губам. А потом стоит она — Ледяная Корона — тусклый камень в венце мертвого короля. Цитадель чёрными шпилями возвышается в тёмное небо, пронзает его насквозь, напитывает тяжёлые тучи скорбью и смертью. Тут ветра ледяные на широких просторах, тут под снегом укрыты сотни мертвецов — валькирии не успевали забирать их вовремя, а потом они просто прогнили. Здесь пахнет смертью — своей и чужой, холодом, что прогрызает кости, чумой и безумием. Предательством.

Здесь под вечной ночью замёрзшим рыбьим глазом смотрит на чёрную цитадель ледяное озеро. Небо отражается в поверхности воды и льда, и спокойная гладь кажется чёрной-чёрной, вязкой и липкой. Здесь под толщей льда на илистом дне покоится драконья могила. Старые кости выцвели, посерели, глаза провалились, и в рёберной клетке царит пустота — только сгусток холодного синего огня, древняя проклятая магия самой смерти. Магия, что выворачивает наизнанку жизнь, оскорбляет саму ее идею.

Здесь, на дне холодного чёрного озера в вязком иле лежит Синдрагоса. Ледяная вода заполняет ее изнутри — ноздри и пасть, грудную клетку и провал мёртвого живота, только проклятую магию самой плети вода смыть не может. Как бы глубоко Синдрагоса не уходила под воду, как бы не закапывалась в ил — чужая воля крепко держала ее за хребтину. Мёртвый дракон хотел лишь одного — смерти, спокойствия, тишины, но желаемого никогда не получал. Она ворочалась в собственной могиле, рыла когтями землю на дне озера, поднимая грязь, но снова и снова покой не наступал.

Синдрагоса была проклята. Это проклятье вонзалось в её кости ледяным руническим мечом [Ледяная Скорбь жаждет крови], крепко оплетало цепями чужой холодной воли её позвоночник от самого хвоста до огромной рогатой головы.

Синдрагоса была проклята. Проклята слишком давно, чтобы помнить тот день, но она всё равно помнила. Она носила в себе тысячу лет обиду и гнев, боль предательства. Когда мир был еще молод, Синдрагоса уходила под лёд на этом озере, рыдала и плакала, ревела в пустоту из которой никто не ответил, никто не пришёл. Даже тот, кого она любила. Синдрагоса проклята, и ее собственная боль питала проклятье лучше древних рун, лучше запретной магии.

А потом пришел он.

Холодные ветра Нордскола шептали его имя громче и отчетливее, чем леса Лордерона в день его рождения. Холодные ветра Нордскола донесли до мёртвых костей чужую колючую волю, и магия пробилась даже сквозь толщу льда только для того, чтобы вонзиться в старые драконьи кости.

Потому что он этого хотел. И Синдрагоса не могла перечить, не могла сопротивляться. Его воля вонзалась в череп острием проклятого меча, распаляла ненависть, разжигала боль, раздувала покорность. У Синдрагосы внутри ничего не осталось — всё было выжжено, разрушено, сметено. У Синдрагосы внутри — только холодное синее пламя проклятой магии, которая не позволяет её костям развалиться в труху, превратиться в прах, смешиваясь со снегом Нордскола. У Синдрагосы внутри — только чужая колючая воля, только назойливый шепот на периферии сознания.

Синдрагоса отчаянно желала смерти, но получила только забвение.

А вот он смерть нашёл. Когда корона проклятого короля лича пала, покатившись по холодному льду, Синдрагоса уже лежала, сражённая очередными героями, на дне ледяного озера [они не знали, что её невозможно убить, они не знали, что смерть отвергала дракона]. Когда её господин пал, Синдрагоса злилась. Она ревела, рычала, она закапывалась в собственную могилу, разрывая когтями землю. Почему он смог, почему он посмел пасть? Почему смерть его приняла, а её – потерянную, разбитую — оставила?

У Синдрагосы ответов не было. Она надеялась, что с его смертью вся его магия разрушится. Она надеялась, что его сила и воля утекут из неё, когда осколки рунического меча раскидало по снежной тундре [синдрагоса их собирала и прятала, чтобы больше никто не нашел, не сковал обратно]. Она надеялась, но надежда только в очередной раз обманула, больно обожгла.

У Ледяной Короны появился новый король — от того короля все еще пахло жизнью, пахло огнем красных драконов, огнем самой Алекстразы. От матриарха рубинового святилища всегда воняло жизнью и тщеславием, самовлюблённостью и чувством собственной важности. У Синдрагосы в носу чесалось и в горле першило от этого запаха. И весь её новый король был таким – ни живым, ни мертвым, проклятым, но прошедшим сквозь пламя драконов, которое не выжгло чуму, но навеки впечатало её в ткани тела. Новый повелитель плети звал её, касался обугленными пальцами ее сознания: «подчинись мне, дракон», но Синдрагоса только рычала в ответ, только скалилась, окаменевшими от времени клыками, уходила дальше от чёрной цитадели, глубже под воду.

Ей хватало голосов в голове и без чужого назойливого шёпота. Воля нового короля обжигала огнем изнутри, натягивала цепи проклятой магии, но Синдрагоса сопротивлялась ему, игнорировала. А он в её голове только смеялся. Артас Менетил [имя его перекатывается по мёртвому языку утробным рычанием] тихо хохотал где-то на кромке драконьего сознания, шептал про то, что новый король слаб и немощен, он и не король вовсе — просто пешка, посаженная на трон, чтобы упыри, гули и прочие мертвецы не разбрелись по миру. Артас Менетил давно умер, сраженный паладинской силой [паладин убивает паладина, ирония происходящего злит и забавляет], но эхом остался в костях Синдрагосы, в её болезненном разуме. Он говорит с ней, когда она лежит в собственной могиле. Он говорит с ней, когда она выбирается из нее.

Синдрагоса ступает босиком по холодному снегу. Она сбрасывает старые кости, рвет гнилые связки сухожилий. Синдрагоса принимает человеческий облик, поправляет лицо. Даже так она остается мертвецом — кожа тонкая, сухая, бледная, и обманчивая слабость смерти живёт в каждом движении, в каждом шаге. Синдрагоса ступает босиком по холодному снегу — не чувствует ни кусачего мороза, ни боли, когда редкие льдинки впиваются в тонкую кожу. Синдрагоса даже следов не оставляет, лишь упрямо идёт вперёд — подальше от чёрной цитадели, подальше от чужого приказного тона, что тянется к ней снова и снова.

«В очередной раз сбегаешь, как и всегда» - от тихого шёпота в своей голове сбежать не удается, но спустя столько лет Синдрагоса научилась не замечать его, не отвечать ему. Если игнорировать мертвеца, возможно, он однажды вернётся в свою могилу. Синдрагоса идёт сквозь снежную метель, и ветер завывает ей вслед, цепляясь за белый плащ — вернись назад, вернись в собственную могилу, вернись к своему королю, чтобы он смотрел на тебя с высоты черного шпиля. Но Синдрагоса не вернётся — не хочет, не желает. Синдрагоса смертельно устала лежать на дне ледяного озера и считать дни, пытаясь угадать, когда чужая проклятая магия отпустит её старые кости.

Драконий погост встретил ее молчанием и воем ветра на ледяной равнине. Драконий погост — удивительное место, северная точка, куда драконы с самого начала времен приходили умирать. Когда умирала сама Синдрагоса, ей не хватило сил добраться до этого места, и теперь она проклята. Теперь она — ни живая, ни мертвая — ходит по снежной равнине, по древнему кладбищу собственных собратьев. На Драконьем Погосте стоят заброшенными и покинутыми драконьи святилища; на каждый род по своему уголку, кроме синих драконов — у них здесь на этой земле есть целый Нексус, который гудит тайной магией, искрится от силовых линий Нордскола. Малигос охранял Нексус, но Малигос пал. То ли жертвой собственного безумия, то ли потому, что Алекстраза сочла его безумцем. Синдрагоса точно не знала, но даже после смерти не смогла отыскать Малигоса, не смогла дотянуться рукой до собственного безумного супруга. Если бы она только смогла найти хотя бы его эхо, она бы спросила: «любишь ли ты меня даже такой?»

                                                                          мёртвой
                                                                                         преданной

Она стояла на краю обрыва древней могилы и смотрела вниз — там лежали огромные кости древнего монстра. Галакронд пугал даже сейчас. Огромный дракон, чей голод был так силён, что он пожирал собственных собратьев. Может, всё драконье безумие досталось им именно от Галакронда?

Синдрагоса хотела бы подумать над этим, но тишину погоста разорвал шум чужих тяжелых крыльев. На короткое мгновение ее хрупкое человеческое тело накрыла большая тяжёлая тень, и у Синдрагосы ком к горлу поднялся. В бледных молочных глазах вспыхнула и угасла тень далёкого страха, сплетённая с острой ненавистью. Цвет драконьей чешуи был тёмным, почти чёрным, словно обугленная земля; и в воздухе сразу запахло огнём, запахло вулканами и рыхлым торфом. Чёрные драконы – стражи земли – всегда носили с собой её запах. Синдрагоса смотрела так, словно призрака увидела — тяжёлая голова, витые рога, красные прожилки на чешуйках; точно таким же был когда-то Нелтарион [Смертокрыл]. Синдрагоса помнит его безумие, помнит его гнев и ярость, помнит жар его дыхания и силу его крыльев. Синдрагоса помнит, как Нелтарион её ранил, оставил умирать посреди ледников. Теперь Синдрагоса мертва, но смотрит на живого Нелтариона.

«Похорони его под снегами, в его любимой земле»

Чёрный дракон приземляется тяжело, почти неуклюже, сбрасывает чешую и крылья, принимает человеческий облик — только глаза остаются драконьими. Нет, это совсем не тот, кто был повинен в её смерти. Не тот, кого она хотела бы убить собственными руками. Но это был кто-то из его рода, кто-то из его детей. От чёрного дракона — Синдаргоса не знала его, значит он моложе её, и, возможно, намного — пахло огнём, землёй, вулканами. Пахло жизнью. Если раскрыть рот и втянуть воздух, то на нёбе оседал привкус липкого древнего проклятья.

Нелтарион обрёк на безумие весь свой род.

И теперь молодой чёрный дракон идёт к дракону старому и мёртвому, чтобы… что?

Синдрагоса смотрит, как идёт к ней незваный гость, как снег липнет к его одежде, как ветер то и дело пытается столкнуть его с пути. Синдрагосе почти хочется смеяться от этого.

— От тебя пахнет жизнью, молодой дракон. — говорит она, и её голос холодный как эти ледяные ветра, что поют свою песню на равнине. — От тебя пахнет твоим отцом. Что ты забыл в землях мертвецов?

Синдрагоса смотрит на своего родича по крови, и в бледных глазах разгорается тихое любопытство, острый интерес. Чёрный дракон — горячий, живой; протяни руку и его пламя обожжёт бледную кожу. Синдрагоса — холодная и мертвая, запертая на ледяных равнинах Нордскола. Если юный дракон и будет о чем-то просить, то бледная, конечно, поможет ему, но не просто так.

У мертвецов на уме всегда одно только желание — ещё один раз почувствовать жизнь.