Смешок в самоволку срывается с губ, когда Рейнис упоминает о долге. Всё чаще в последнее время Висенья думает о том, что о долге в их семье что-то действительно знает лишь она одна. Когда-то давно Висенья позволяла себе пребывать в счастливом неведении, давая сильному пылкому чувству укореняться в её сердце вместе с безрассудной надеждой — Эйгону просто нужно немного времени и тогда он полюбит её тоже. Она была его первой соратницей сначала в детских играх, потом в далекоидущих планах, простирающихся на весь обозримый мир — вместе они читали легенды о рассвете Валирии, вместе осваивали искусство владения мечом. Если поперёк слова отца выступал Эйгон, Висенья всегда стояла по правую руку от него, чувствуя себя самой сильной и несгибаемой в этом мире. В те времена брат ещё ей улыбался — большего Висенья и не требовала.
А потом появилась та, кто решил предъявить свои собственные выдуманные права на него. Может, в притязаниях и убеждениях Висеньи и не было никакого смысла, и настоящая мудрость заключается лишь в полной свободе и отречении от рамок, установленных набившими оскомину традициями, но ей это не приходит в голову. По разумению Висеньи, наевшейся до рвоты всех обязательств, которые ложатся на плечи согласно старшинству, она имела право с мясом вырвать себе кусок привилегий. Воспользоваться ими, отгрызть вместе с загребущими пальцами, которые мягко впили свои нежные розовые коготки в зародыш её личного счастья. Рейнис, может, и не боится Висенью, но это лишь потому, что её ещё даже не пытались испугать.
— Превыше всего, говоришь, — невесело отозвалась старшая, залпом в несколько глотков осушив свой кубок от вина и бряцнув им о столик. В какой-то степени, слова Рейнис совпадали с убеждениями Висеньи, жаль только, что те трещали по швам, осыпаясь глиняной крошкой и обнажая хрупкий, совершенно ненадёжный костяк. Пока Рейнис не научилась тыкать Висенью в её силу и бесстрашие как в нечто нисколько не выдающееся, а, скорее, даже позорное для женщины, она была уверена, что в этим мире каждому своё. Рейнис сильна своим нетривиальным чутким умом, способным перевесить видимую и отчасти даже вопиющую физическую слабость, напротив неё была Висенья, умеющая владеть мечом и готовая ответить за свои громкие и подчас даже оскорбительные слова делом. Она со всей искренностью, на которую способна до безумия любящая старшая сестра, видела их взаимодополняющими частями единого целого, точно створки ворот в храм Многоликого в Браавосе — величественным и внушающим священный трепет целым.
Как она могла быть такой слепой дурой?
— Тем не менее, для тебя долг — это пустой звук, — в её словах, вопреки смыслу, не слышится пренебрежение или обвинение. Вещи таковы, какими они являются, и у Висеньи открылись на них глаза только сейчас, когда Рейнис поднимает на сестру свой колкий взгляд после произнесённых слов.
Именно этот взгляд заставляет Висенью замереть и задержать захлебнувшееся в грудине дыхание, как от удара под рёбра. Взгляд чужачки, соперницы — взгляд врага. Белёсые брови сами собой надламываются над заблестевшими от вина и неприятного, жуткого озарения глазами — ей сначала даже сложно поверить, что это не её собственное помешательство, в какое впадают под конец своих жалких жизней слишком крепко закладывающие за воротник мужчины. Мгновения застывают, отлитые в бронзе, по телу бегут мурашки неприглядного, но слишком крепко отдающего горечью правды осознания. Рейнис добьётся своего, не мытьём, так катаньем, но добьётся.
Пьяную голову ведёт от дурноты, но у Висеньи слишком крепкие ноги, чтобы такая мелочь опрокинула её о мраморный пол. Последний луч солнца умирает в потемневшем от триумфа взгляде Рейнис, Висенья коротко мотнула головой в попытке сбросить это наваждение, рождающее в сердце страшное чувство — ледяное, бесконечное и такое пустое. Её пылкая драконья любовь вымораживается в этой пронизывающей стуже. Милое сердцу лицо вдруг оказывается в объятиях ладоней, пока ещё не готовых сомкнуться на тонкой шее удушающим кольцом.
— Милая моя сестра… — с тоской пережевав и выплюнув крошкой шёпота эти слова, Висенья погладила Рейнис по нежной коже. Взглянула на неё в последний раз как на ту, кого она любила — как на ту, кто через мгновение умрёт для неё навсегда. Это было прощание — вот только едва ли Рейнис когда-нибудь сможет понять это; ни сегодня, ни завтра, ни на смертном одре.
Левая рука опадает сухим лепестком со щеки младшей. Правая поддевает подбородок чуть резче, чем нужно, и Висенья неожиданно щиплет пальцами кожу, стальной хваткой удерживая на месте. Она склоняется — теперь её черёд пугать.
— Тебя никогда не учили знать своё место. Пришла пора, как считаешь?
Безвольная прежде ладонь плетью опускается на красивое лицо с фарфоровой кожей и лёгким напылением румянца. Скоро он расплывётся пурпурными, как глаза Висеньи, пятнами, вспухнет, нальётся спёкшимися изнутри кровавыми сгустками, но сейчас эта нетронутая жизненными тяготами красота так и была безупречна. Висенья ломает её — пальцы, прежде сжимавшие подбородок, вцепились проворной паучихой в волосы на затылке, пока другая беспощадно хлещет Рейнис по щекам, не давая ни опомниться, ни закричать от шока. Её прежде никто никогда не бил — Висенья соврёт, если скажет, что в своём первенстве она не испытывает наслаждения. Безумие палача, охочего до пыток, мешается с удовольствием, крап мурашек орошает всё ещё мокрую от воды поясницу и бежит по хребту вверх к затылку — будь Висенья драконом, у неё бы точно расправился костяной гребень.
— Это всё твоя вина! — зарычала во всю силу своих лёгких Висенья и рывком бросает Рейнис со стула об пол. Слышит стук хорошенькой головки о мрамор — не сильный, но явно оглушающий. Губы расплываются широкой плотоядной улыбкой, обнажая острые белые зубы.
— Думаешь, я не вижу, что ты с ним делаешь?! Что ты делаешь со всеми нами?! — она срывается с места быстрее, чем Рейнис успевает предпринять что-то для попытки побега и наваливается на сестру, придавливая весом своего крепкого как камень тела. Не даёт брыкающейся младшей увернуться, зажимает в захвате своих рук — даже если Висенье и прилетело локтем в челюсть, она этого не замечает, изнывая от своей ярости, разочарования, обиды и превосходства одновременно.
Она слишком долго держала свою боль при себе как постыдный секрет. Настала пора написать её на холсте, а лучше — вырезать на кости.
С драконьей вёрткостью Висенья подминает Рейнис под себя и садится ей на грудь, зажимая между бёдер. Вновь хватается за волосы, не давая дёргаться слишком сильно — кажется, вот-вот и изо рта Висеньи повалит едкий дым.
— Я не дам тебе всё разрушить.
Пальцы сами вытягивают из платиновых волос золотую шпильку. Их волны ниспадают на чужое лицо, рука отводится вверх, точно рычаг катапульты, готовой метнуть смертельный снаряд, но Висенья медлит. Глаза застилают непрошенные, странные и такие внезапные слёзы, лицо Рейнис расплывается за их завесой, и то, что ещё недавно жгло грудь жестоким беспощадным клеймом, оборачивается бездонной тёмной пропастью.
Что же она наделала? И что ещё способна сделать?