Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

это чувство печали и одиночества
неужели он проснулся?

    вся мудрость этого мира, вся его сила

перед лицом всеобщего отчаяния

ничего уже не будет как прежде
          вы можете выбирать, как умрёте.

отдельные голоса вязнут в нарастающем шуме, и хао приходится приложить гораздо больше усилий, чем обычно, чтобы отсеять чужие мысли и чаяния. он прислушивается к себе и к миру великого духа вокруг, хочет сделать глубокий вдох,
и ничего не происходит.
или нет. постойте.
тело на алтаре действительно вдыхает полной грудью, рёбра расходятся, проступают под кожей. тело всё ещё подчиняется хао, но больше ему не принадлежит. позабавленный, хао поднимет себя, "встаёт". (не) к нему бегут малышки-пачи, звонкие и восхищённые. такие красивые, такие чистые.
сладкие.
их лёгкие тела не падают - просто растворяются.

в груди опустевшего тела короля шаманов на месте запредельно сильной, но покинувшей его души остаётся пустота - из того сорта, какие без конца тянут к себе всё, что оказывается в непосредственной близости.
лип и рап, как ни крути, совсем не тянут на равноценную замену тысячелетней души. пустота будто бы скалится, оживает, тянется - жаждет большего. тело короля делает несколько мягких шагов к ближайшей живой душе. голдва смотрит в глаза хао и видит что-то, от чего мгновенно теряет остатки рассудка. она бежит, её истерические вопли оглашают святилище короля и десятую ветвь. пустота пожирает её следующей; слишком тяжёлая, всепоглощающая, она оказывается большим, чем старуха может вынести. в святилище больше никого нет, но голдва уже привела его к другим душам, сильным, яростным - те, кто ещё минуту назад сражались за судьбы мира, распалённые схваткой, застыли в шаге от своей несложившейся, несбывшейся мечты.
теперь они падают, один за другим.

хао понятия не имеет, что пока он направляет своё тело к следующим целям и поглощает всех, кто оказывается поблизости, его дух, проникающий в каждую точку планеты, делает то же самое.
на континенте мю катастрофически мало душ, а сам хао - давно уже больше, чем просто тело. условности вроде оболочки его больше не сдерживают, глупости вроде осторожного расхода своих огромных, но всё же не безграничных ресурсов, его больше не тревожат.
тело театральным жестом протягивает руку к мчащим на него великим воинам, резкими - и абсолютно ненужными - пассами холодеющих пальцев развеивает души и отбрасывает опустевшие трупы шаманов.
йо сносит голову марионетке, но это ровным счётом ничего не меняет.
хао больше не нужно тело, чтобы получать желаемое абсолютно везде на этой планете.

он не считает, не различает имена и лица, не проверяет души на вкус - и не замечает, что вкуса их больше не чувствует. его тело падает, он не чувствует боли, отвлекается, ищет новый фокус - и на мгновение теряется, потому что впервые за тысячу лет жизни он сам как будто бы нигде.
повсюду, приходит понимание. он - всюду, в каждой душе и в каждом проявлении природы, он - в великом духе, и он - в гниющей на прибрежных скалах выброшенной рыбёшке.
вместо упоения хао по-прежнему чувствует лишь пустоту.

люди, шаманы, духи - растворяются в нём один за другим, а то и скопом, и от этого насыщения ему
агрессивно никак.
хао озадачен, встревожен даже, что-то внутри точит, и это не голод, на самом-то деле.
хао в этот миг очень не хватает себя.

йо падает на неожиданно каменный пол десятой ветви древа.
хао открывает глаза - наконец-то не куклы, наконец-то свои собственные. находит - или создаёт? - внутри великого духа себя. словно бы просыпается тоже, и он всё ещё понимает так мало в случившемся, но видит перед собой йо, и от этого, как в тот первый их раз - вдруг спокойно.

- никак не угомонишься? - говорит он, как только слышит, что мысли брата снова разгоняются. - всё кончено, йо.
отчего-то ему хочется добавить: всё позади.
глупости какие.
всё только начинается.

Несколько напряженных дней в дороге на базу захватчиков и обратно, потом еще и защитное сражение у академии сказались на Такуми не самым приятным образом. Он старался смотреть позитивно на ситуацию — проспал всего-то одни сутки, судя по объявлению Сирея про славное утро девятнадцатого дня. Сейчас потерять сознание на большее время было недоступной роскошью. Именно с такими мыслями Сумино прижимал к груди подушку, смотря на потолок. После объявления ему хотелось поспать еще часик. Может, сразу до обеда. В запредельных и неприличных мечтах школьника — до следующего утра. Но время и проблемы его ждать не будут. Недовольно застонав в подушку, смиряясь со своей нелегкой судьбой, Такуми все же поднялся, потащив тело в душ.

Постепенно события дней укладывались в голове плотными кирпичиками, пока Сумино пытался не вывихнуть челюсть от очередного зевка. Внезапный ранний синдром отторжения Нозоми, планы по тому, как мирить её с Курарой. И минус два командира. Впору было нарисовать себе стенгазету, где можно было бы вычеркивать одного командера за другим. С гордостью. Пока гемоанима врага достается их отряду, ситуацию можно назвать контролируемой и благополучной. Да даже положительной! Еще и от В’екснесс не было каких-то подстав на данный момент. Все ребята живы, ничего не предвиденного не происходит.
— Если всё будет идти так, как сейчас, то точно все получится. Главное — не опускать руки! Сначала надо разобраться с Осузуки и Кирифуджи. Вроде бы наша неподражаемая и великая Осузуки должна была сказать найти кое-что Магадори. Она хотела как раз их помирить. А учитывая, что уже прошел день с последней битвы и все отдохнули, сама Магадори на утренней тренировке. Еще успею позавтракать. Просто отлично!

Оставив свою комнату, Такуми поспешил на привычный обход академии. Эта рутина помогала ему быть собранным и знать, кто где чем занят, кому нужна помощь. С самого начала, еще до завтрака и уже бодро переставляя ноги, Сумино сразу же направился в зал казино к гифт-о-матику. Поддерживать друзей подарками был один из способов проявления заботы. А зная, кому что нужно, кто не против трех фигурок котят, а кому лучше достать что-то полезное, Такуми легко мог получить немного внимания, информации и помощи. Правда, само помещение таки располагало потерять за игровыми автоматами пару часов. Это самая бесполезная трата времени, но взгляд Сумино зацепился за две вишенки из трех на одной из слот-машин. Досадливо. Подавив свое желание проиграть день в этой обители азарта и размышляя, что он хочет на завтрак, лидер отряда рассматривал монитор гифт-о-матика. Найти нужное, натыкать параметры и постараться не уснуть, пока подарок не будет готов. Простая инструкция действий, заставляющая стоять Такуми на месте даже не покачиваясь. Благо веселый перезвон игровых автоматов не давал мыслям сосредоточиться на чем-то угнетающем. Постукивая кроссовком по полу огромной подарочной коробки, Сумино тут же забрал изготовленное. Теперь-то, наконец, можно всех проведать и позавтракать.

Обход был быстрым. Такуми торопился, потому заглядывал в классы и комнаты мельком, пока спускался этаж за этажом. Только перед спуском с третьего забежал в штаб и забрал инфьюзер, поздоровавшись с Сиреем, но тот его задержал. Конечно же, похвалил за успешное завершение сражение с командующей Пакрон, выдав пару напутственных мотивирующих слов. Кое-как отвязавшись от командующего офицера, потратив время его лекции на осмотр карты близлежащей территории, проверяя направление, Такуми поспешил сбежать на лестницу на этаж ниже. Там заглянул в комнаты и прошелся по внутреннему двору насквозь, быстро осмотрев помещение сада. Не остановившись, махнул рукой Эйто в клетке. Тот был на месте, а значит, можно дальше идти дню своим чередом. Сразу стало как-то спокойнее.

Оказавшись на первом этаже, Сумино поспешил сразу в кафетерий. Пусть он и встал пораньше, но это были «пораньше» по его собственным меркам. Рассчитывать застать больше людей за завтраком было чем-то нереальным. У двери он столкнулся с Даруми, а в самом помещении застал только близнецов Цукумо. То, что ребята второго кампуса, несмотря на ситуацию, скорее всего, начинают свой день с тренировки, было самым вероятным. Нозоми нигде не было видно, даже в полумраке биолабы только Югаму нашелся. Может, она у себя в комнате? Потом надо бы уточнить.
— Ребят, а вы не видели Магадори?
Како и Има подтвердили его предположение о том, что Кёшика сейчас в зале для тренировок. Покивав брату и сестре, Такуми отказался угоститься их особым завтраком, даже не желая знать, что именно они сейчас там намешали. Доедая тост с джемом на ходу, Сумино покинул кафетерий.

Чувствуя, что более-менее проснулся, лидер отряда пошел на проверку первого этажа. Замер около дверей мастерской ненадолго, прислушиваясь, что там внутри творится. Было даже на удивление тихо, а Курара нависала над какими-то чертежами. Решив её не беспокоить, Такуми отошел от двери. На парковке возилась Цубаса, классы были пусты, а женские туалеты лидер отряда проверять уж не стал. Только заглянул в мужской, осмотрев свое отражение в зеркале.
Перед входом в спортзал Сумино заглянул еще в ту комнату со странными капсулами. Там было как всегда темно, пусто и тихо. В самом спортзале тренировались Моко и Кёшика. Лидер отряда замер прямо у двери, глядя на отработку одного из реслерских приемов Моджиро на манекене. Такуми просто порадовался, что он не часть этой тренировки и не её спарринг-партнер. Оставалось аккуратно забрать Кёшику. Он помахал рукой девушкам.
— Вижу, вы с утра пораньше бодры.
Сумино улыбнулся. Это было уже далеко не раннее время, но лидера это будто не смущало.
— Магадори, можно тебя? Хочу обсудить ну… те наши планы.
Спрятав руки в карманы куртки, где лежала небольшая запечатанная коробочка, Такуми рассчитывал получить немного внимания. Всё же за пределы академии выбираться надо пораньше, чтоб осмотреть и всё успеть.

На миг опустевший взгляд Дэ Хо скользит по рукам, что лежали на коленях. Дрожь волной прокатилась по всему телу от осознания, что пальцы едва заметно подрагивают. Он боялся посмотреть вбок. Не мог преодолеть себя, даже на мгновение взглянуть на прикованного наручниками Ки Хуна. Он всех подвел, всех подставил, испугался настолько, что все пошло прахом.
Нет, вовсе нет, все совсем было не так, и он тут ни при чем. Вся эта затея изначально показалась Дэ Хо провальной. В таком случае, почему он решил выступить вместе со всеми? Ответ очевиден — он видел надежду в чужих глазах, слышал твердость слов, уверенность в том, что в этот раз все получится. Особенно верил в победу Чон Бэ. А что они знали на самом деле? Да ничего! Количество треугольников, квадратов и кружков, выходы из этих запутанных лабиринтов, количество глазков камер, которые следили за каждым их передвижением.

Они. не. знали. ничего.

Каждый, кто взял в руки оружие, сам обрек себя на смерть, а он спасся. Он не виноват в том, что оказался умнее и не сунул голову в пасть льву, когда та окончательно захлопнулась.
Шмыгнув носом, Дэ Хо подтянул к себе колени, сминая белую простынь на кровати, и уложил на них руки. Вдох-выдох, попытаться успокоиться, забыть то, что уже случилось, отпустить.

Чья-то рука легла на плечо Дэ Хо, заставив его вздрогнуть всем телом. Расширившиеся от ужаса зрачки заполнили радужку, а испуганный взгляд уставился в лицо Ён Сика.
— Эй, ты как?
Дэ Хо нахмурился, словно не расслышал за громкими ударами собственного сердца чужие слова. Через секунду сказанное Ён Сиком дошло до мозга.
— Нормально, нормально, — в подтверждении слов, он кивнул головой, опустив взгляд на руки. Те снова дрожали. Испугавшись, что это станет заметно, Дэ Хо сжал пальцы в кулаки.
— Бедняга, он ведь так старался.
Дэ Хо исподлобья глянул на Ён Сика, заметив, как тот мотнул головой куда-то в сторону.
— Столько человек погибло зря. Но мы хотя бы попытались. Эх, я мог бы тоже пойти с вами, выступить единым фронтом против этих ублюдков, но... мама, сам понимаешь.
Ён Сик виновато пожал плечами и улыбнулся, словно оправдываясь за то, что все еще жив. В отличие от тех, кто уже никогда не увидит света солнца.

Сглотнув ком, вставший в горле, Дэ Хо заставил себя повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на Ки Хуна. Волна паники накрыла с головой, забившись в легкие, мешая дышать. Он смотрел на Ки Хуна не мигая несколько долгих секунд и собственная вина, мрачная, вязкая, густая, как патока, пробралась в каждую клеточку тела.
На какое-то жалкое мгновение Дэ Хо почувствовал непреодолимое желание рвануть вперед, упасть перед Ки Хуном на колени и молить о прощении. Он их подвел, он всех подвел, но он исправится, честное слово. Мгновение прошло, а вместе с ним и унизительная мысль преклоняться перед глупцом, что повел ни в чем неповинных овец на заклание волкам.

Так ли он на самом деле виноват или большая часть вины лежит на другом?

***

Очередная игра, очередные правила, очередной взгляд в сторону Ки Хуна. Дэ Хо сжимает в руке нож так, словно это его последняя надежда. Они оказались по разные стороны баррикад, но так ли это важно? Возможно в конце этой игры один из них умрет.

Кто? Кто умрет?

Дэ Хо наблюдает за тем, как команда «прячущихся» покидает общий зал. Вокруг него сразу становится шумно. Разговоры не смолкают. Одни уже объединяются в коалиции, другие — и Дэ Хо замечает это в их глазах — жаждут чужой крови. Они будут охотиться на людей, как на бездомных собак. Шумный вздох срывается с губ мужчины. Давно ли они были людьми? Полные милосердия, заботы о близких. Сейчас каждый похож на сумасшедшего зверя, низвергнутого цивилизацией на дно, где существуют только примитивные инстинкты.

Бей, беги, замри.

Настал их черед. Один за другим игроки, сжимающие ножи, проходят через арку, затем через ворота. Те захлопываются за спиной. Дэ Хо вертится вокруг своей оси, оглядывает множество ответвлений и коридоров, дверей и проходов. Инстинкт зверя, тот самый, который помогает человеку выжить в опасной ситуации, заставляет анализировать местность, искать, где может спрятаться враг, где он сам мог бы спрятаться. Дыхание на миг замирает от осознания, что он стал совсем, как они, те, кто окружает его, готовясь к кровожадной расправе. Взгляд Дэ Хо скользит по лицам разбредающихся в разные стороны игроков. Ему нельзя стоять на месте, надо что-то делать, куда-то идти.
А Ки Хун? Что он будет делать, когда столкнется с Ки Хуном? Убьет его или попытается сбежать? Он опускает взгляд на нож в руке, перебирает пальцами, поудобнее хватаясь за ручку. Придется действовать по ситуации. Главное не поддаться страху.
Сколько бы Дэ Хо не пытался кичиться, высоко задрав подбородок, страх продолжал ворочаться внутри, касаясь липкими щупальцами стенок желудка.

Он не умрет здесь, он выберется, чего бы ему это ни стоило.

— Вы бог?

Вопрос, что застал его врасплох, но не смог лишить его лица той невозмутимости, которой обладала поверхность озера в безветренный день. Вопрос, на который он не торопился отвечать, вглядываясь в незнакомые ему черты и пытаясь разгадать суть этого неожиданного порыва. При этом было совершенно неважно, что он не причислял себя к божественному пантеону — его природа была всецело пропитана властью, столь же неоспоримой, как законы мироздания, но она была иной, далёкой от надменного блеска небесных чертогов, что распоряжались судьбами всего живого с бесстрастием падающей гильотины, стремясь обуздать не только ход времени, но и принципы жизни и смерти. Там, наверху, жаждали абсолютного контроля, безжалостно выжигая всё, что не вписывалось в их каноны, и налагая оковы на естественный процесс эволюции. Его же власть не искала подобного господства — она была подобна самому океану: неодолимая, не знающая преград, позволяющая жизни течь и меняться, вместо того чтобы превращать её в застывший монумент чьей-то прихоти. Ведая о том, какой кровавый след тянулся за Селестией сквозь эпохи, Нёвиллет не испытывал ни малейшего желания стоять подле неё. Эта близость для него была подобно яду, впрыснутому в чистый источник, оскверняющий его безупречность. Но в настоящее время он был вынужден признать, что божественная длань, занесенная над Тейватом, по-прежнему вершила судьбы по собственному произволу.

Его молчание затянулось, а женщина тем временем продолжила говорить. Он прислушался, надеясь узнать больше о сложившейся ситуации, однако продолжал изучать её облик. Его внимание цеплялось за каждую деталь образа незнакомки: её волосы, подобные саргассовым нитям, переливающимся золотом в озёрных водах, и бледную, словно морская пена, кожу. Но более всего его занимал необыкновенный цвет её глаз. Один сиял холодом берилловых раковин, сокрытых в глубине лазурных гротов, в другом же теплился мягкий, медовый свет, напоминающий сердцевину маркота. Такая примечательная гетерохромия невольно заставила его вспомнить глаза той, что, будучи преданной великой цели, исполняла свою трагичную роль до самого финала пьесы, не ожидая аплодисментов. О, как подчас были полны смятения те чистые и добрые глаза. Смахнув это лёгкое наваждение, юдекс обратился к потерянной женщине. Его голос внушал то редкое чувство безопасности, которое в шторм дарила кораблям тихая гавань.
— Госпожа Мелиноя... хотя, быть может, мне стоило бы обращаться к Вам в соответствии с Вашим титулом принцессы, — он призадумался на мгновение, но потом продолжил, — Так или иначе, Вам будет полезно узнать, что Вы сейчас находитесь в месте под названием Кур-де-Фонтейн. Вам повезло, что первыми Вас нашли мелюзины. Судя по всему, Ваше появление в городе вызвало большой переполох. Испуганные жители вряд ли показались бы Вам любезными. Хотя мне всё ещё интересно каким образом Вам удалось так сильно напугать их... Насколько я вижу, это не было Вашим первоначальным намерением. 
— Месье Нёвиллет, госпожа Мелиноя действительно не хотела навредить жителям Фонтейна, — нашлась одна из мелюзин после долгого молчания, — Она потерялась, но мы действительно не знаем путь к тому месту, в которое она хотела попасть... в Тар... Тарара... э-э... а как называлось то место, куда Вы хотели попасть?
— Тартар! Она хотела попасть в Тартар! Надия, ты опять забыла! — отозвалась другая.
— Да... простите.
— Ничего страшного, Надия. Не вини себя, — успокоил поникшую малышку Нёвиллет и снова обратил свой взгляд на потерянную гостью, — Значит, Вы держите путь в место под названием Тартар? Я хорошо знаю районы Фонтейна, поэтому с уверенностью могу Вас заверить, что места с подобным названием у нас нет. Но если Вы можете рассказать о нём поподробнее, возможно, я смогу Вам помочь... — на этом моменте он вспомнил, что не представился как следует и поспешил исправиться, — Я верховный судья или же «юдекс» Фонтейна, но Вы можете называть меня просто по фамилии — Нёвиллет. Что же до моей природы... В законодательстве Фонтейна отсутствует положение, налагающее запрет на занятие должности верховного судьи несмертными существами или представителями иных долгоживущих рас. В сложившейся ситуации иное вряд ли должно играть какую-то роль.
— Месье Нёвиллет, Вы же не отправите госпожу Мелиною в тюрьму? 
— Тюремное заключение в Фонтейне является мерой наказания только за доказанное преступление. Из того, что я знаю о ситуации, произошедшее можно отнести лишь к непредвиденному нарушению общественного спокойствия, возникшему вследствие недоразумения, поэтому беспокоиться не стоит. Но всё же я бы попросил госпожу Мелиною пройти со мной, дабы мы могли решить, как надлежит поступить дальше. От Вас не потребуется ничего, кроме честного изложения обстоятельств Вашего появления. Нам необходимо лишь зафиксировать факт Вашего пребывания в пределах Кур-де-Фонтейна и убедиться, что Ваша безопасность, как и покой наших граждан, более не подвергнутся угрозе.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

Медитация никогда не была для Мола способом обрести покой. Он вообще не верил в покой. Покой — это ложь, самая главная ложь джедаев, которую они вдалбливают своим наивным падаванам с самого детства. Покой — это слабость. Покой — это смерть. А он, Дарт Мол, бывший ученик дарта Сидиуса, выжил именно потому, что никогда не знал покоя.
Сейчас он сидел в тесной каюте своего корабля, скрестив ноги в позе лотоса, и его механические имплантаты тихо гудели. Корабль мчался сквозь туннели гиперпространства, оставляя за иллюминатором размытые голубые полосы искаженных звезд. Путь до Раттатака — планеты, где можно было временно залечь на дно — был долгим. Достаточно долгим, чтобы позволить себе эту роскошь: закрыть глаза, отключиться от внешнего мира и погрузиться в бездну Силы.
Но даже здесь, в кажущейся тишине, Мол не мог расслабиться полностью. Слишком близко были они. Слишком чужие.
Асока Тано. Бывший падаван Энакина Скайуокера. Джедай. Нет, не джедай. Изгнанница. Предательница Ордена. Но она все равно оставалась джедаем в своей сути — эта проклятая самоуверенность, эта вера в то, что добро победит, эта наивная привычка видеть в людях лучшее. Мол презирал это. И Рекс. Капитан 501-го легиона. Клон. Солдат, чья единственная функция — подчиняться. Но этот клон был другим. Он смотрел на Мола с подозрением, всегда держал бластер наготове и, казалось, читал каждое движение ситха.
Мол не доверял им. Ни одному. Ни секунды.
Он согласился на условие Асоки взять с собой Рекса только потому, что выбора не было. Ему нужна была она. Ему нужен был союзник, обладающий Силой. В тот момент, когда клоны получили Приказ 66, когда галактика погрузилась в хаос, а джедаи падали замертво по всей Вселенной, Мол понял: его час настал. Он предложил Асоке бежать. Вместе. Он видел в ней не врага, а инструмент. Оружие, направленное против общего врага — Дарта Сидиуса.
И теперь они были беглецами. Самыми разыскиваемыми фигурами во всей галактике. Лица Мола и Асоки Тано, вероятно, уже украшали миллионы голографических плакатов с надписью «Разыскиваются: государственные преступники». Империя поднималась, и император Палпатин не потерпит конкурентов.
Молу нужно было временно залечь на дно. Подготовиться. Накопить силы. И когда придет время — нанести удар. Два удара. Первый — Оби-Вану Кеноби, человеку, который разрубил его пополам и обрек на годы безумия на свалке. Второй — Дарту Сидиусу, учителю, который выбросил его, как сломанную игрушку, как отработанный материал, едва Мол перестал быть полезным.
Он ненавидел их обоих с такой силой, что эта ненависть, казалось, могла прожечь дыру в корпусе корабля.
Мол закрыл глаза и позволил Тёмной стороне обнять его.
Сначала — пустота. Чернота. Отсутствие мыслей. Он отбросил раздражение от присутствия Асоки, отбросил паранойю по поводу Рекса, отбросил страх перед будущим. Осталась только Сила. Великая, всепроникающая, безжалостная.
Он начал вслушиваться.
Сначала шум был неразборчив — миллиарды голосов, миллиарды жизней, миллиарды судеб. Галактика гудела, как огромный улей, полный бессмысленной суеты. Но Мол умел отсекать лишнее. Он сужал фокус, как охотник, выслеживающий добычу. Он искал одну конкретную нить в этом бесконечном потоке мыслей.
Где ты, Кеноби?
Энергетика Оби-Вана была для Мола, как запах крови для хищника. Он помнил её слишком хорошо. Слишком отчётливо. Такая спокойная, уравновешенная, джедайская до мозга костей. С оттенком высокомерия и самодовольства, который Мол ненавидел больше всего на свете.
И он нашёл её.
Она текла в потоке Силы. Тонкая, но отчётливая. Живая.
Кеноби был жив.
Мол почувствовал, как гнев закипает в его груди. Руки, сжатые в кулаки, задрожали. Механические ноги напряглись. Желтые глаза, скрытые под веками, вспыхнули яростью.
Ты жив. Ты всё ещё жив, пока я скитаюсь по галактике, собирая осколки своей разрушенной жизни.
Воспоминания нахлынули с новой силой. Набу. Зелёные холмы. Дворцовая площадь. Световой меч Квай-Гона, падающий на пол. Холодная сталь, разрезающая его собственное тело. Боль. Темнота. Годы безумия на свалке Лото Минор, где Мол питался крысами и сходил с ума от одиночества.
Это ты во всём виноват, Кеноби.
Он с трудом сдержал гнев. Не сейчас. Не здесь. Гнев делал его сильнее — это была основа учения ситхов. Но сейчас ему нужна была не слепая ярость, а холодная, расчётливая ненависть. Та, что позволит ему выжить. Та, что приведет его к цели.
Мол глубоко вдохнул и вернул контроль. Гнев никуда не делся — он просто спрятался глубже, в самое нутро, чтобы в нужный момент вырваться наружу с утроенной силой.
Я найду тебя, Кеноби. Клянусь Тёмной стороной. Я найду тебя и заставлю страдать так, как ты даже представить не можешь.
Медленно, очень медленно, Мол начал выходить из транса.
Сначала он почувствовал своё тело — тяжесть механических ног, напряжение в мышцах плеч, холодную сталь имплантатов. Затем — окружающее пространство: гул двигателей, вибрация корабля, запах металла и озона. Затем — других существ. Асоку. Рекса. Их жизненную энергию, такую яркую и чужеродную.
Он открыл глаза.
Медитация сделала своё дело. Мол чувствовал себя лучше. Бодрее. Яснее. Гнев был упакован в аккуратную коробку, ожидающую своего часа. Цель была чёткой, как никогда. Он знал, что Кеноби жив. Он знал, что где-то во Вселенной существует нить, ведущая к нему. И он знал, что найдёт её.
Мол поднялся на ноги, накинул на плечи чёрную робу — символ его тёмного пути — и направился к выходу из каюты. Пора проверить курс. Пора убедиться, что они движутся в правильном направлении. К Раттатаку. К силе. К мести.
Он вошёл в кабину пилота, не ожидая ничего необычного.
Приборная панель мерцала огоньками, показывая скорость, температуру двигателей, расход топлива. Всё как обычно. Корабль шёл на автопилоте, стабильно и ровно.
Мол поднял глаза к смотровому окну.
И замер.
Сердце — то, что осталось от его двух сердец — пропустило удар. Кровь застыла в жилах. Механические ноги, подчиняясь воле хозяина, сделали шаг назад, но тут же замерли, не в силах двигаться дальше.
В окне были не бескрайние просторы гиперпространства. Не звёзды. Не чернота.
Там были зелёные холмы.
Мягкие, изумрудные, покрытые сочной травой. Над ними возвышались куполообразные строения из светлого камня. Вдали сверкала на солнце водная гладь огромного озера.
Набу.
Мол узнал эту планету мгновенно. Он узнал бы её среди миллиона других. Эти холмы были выжжены в его памяти раскалённым железом. Эти зелёные склоны стали свидетелями его падения. Эти купола были последним, что он видел перед тем, как мир погрузился во тьму.
Мол смотрел на них, и внутри него что-то ломалось. Плотина, которую он так старательно строил все эти годы, дала трещину.
Боль. Дикая, всепоглощающая боль. Она разлилась по телу, как яд, как расплавленный металл. Она напомнила ему о том дне. О том, как его разрубили пополам. О том, как он падал в реакторную шахту, чувствуя, как жизнь покидает его. О том, как он лежал на дне, в грязи, смотря на эти же самые холмы, и понимал, что проиграл.
Разбитые надежды. Разрушенные планы. Леденящий тело ужас, пронзающий насквозь, закрадывающийся в каждую клеточку, заставляющий кричать в голос, но не издавать ни звука.
Набу.
Нет. Этого не может быть. Это иллюзия. Это злая шутка Силы. Или его параноидальное, больное воображение, которое до сих пор не оправилось от тех лет безумия на свалке.
Мол моргнул. Он встряхнул головой, надеясь, что видение исчезнет. Но холмы никуда не делись. Они были настоящими. Осязаемыми. Реальными.
Он перевёл взгляд на навигационную панель. Координаты.
Не Раттатак.
Набу.
Кто-то сменил курс.
Ответ пришёл мгновенно. Она сидела в кресле пилота, положив руки на штурвал, и спокойно смотрела на зелёные холмы, не проявляя ни капли раскаяния или смущения.
Асока Тано.
Глаза Мола вспыхнули.
Не просто жёлтым светом, который был обычен для ситхов. Нет. Они вспыхнули настоящим дьявольским огнём. Алым. Ярким. Опаляющим. Гнев, который он так аккуратно упаковал во время медитации, вырвался на свободу, сметая все преграды.
Она посмела.
Она посмела сменить курс.
На его корабле.
Не спросив. Не предупредив. Не посоветовавшись.
Мол смотрел на эту оранжевокожую тогруту, на её монтралы, на её спокойное, почти расслабленное выражение лица, и внутри него закипала лава. Кровь стучала в висках. Кулаки сжимались сами собой, сдавливая воздух с огромной силой.
Он сделал шаг вперёд. Тяжёлый. Мерный. Как у хищника, который загнал добычу в угол.
— Ну, и какого криффа вам захотелось полететь на Набу, леди Тано?
Голос Мола был низким, хриплым, пропитанным ядом. Он вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Каждое слово вылетало сквозь стиснутые зубы, как удар хлыста.
Он смотрел на неё. Жёлтые глаза ситха прожигали Асоку насквозь, пытаясь проникнуть в её мысли, понять её мотивы. Он не понимал. Он не мог понять, зачем кому-то, даже такому наивному существу, как бывшая джедайка, могло понадобиться возвращаться на место величайшего унижения.
— Я думал, мы чётко договорились о том, куда летим, — продолжил ситх, делая ещё один шаг. — И это мой корабль! И я на нём капитан. Не ты. И не твой дружок, которого вообще нужно было оставить за бортом.
Он кивнул в сторону Рекса, который тут же примчался на громкий голос, держа руку на бластере. Мол проигнорировал клона. Сейчас его врагом был не он. Сейчас его врагом была эта самоуверенная девчонка, посмевшая бросить вызов его воле.
— Так, что тебе понадобилось на Набу? — прорычал Мол, подходя почти вплотную к креслу пилота. — Снова какие-нибудь джедайские сентиментальные глупости?
Он навис над Асокой, используя свой рост и физическое превосходство, чтобы подавить её. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Гнев завладевал рассудком, подчинял тело, застилал глаза красной пеленой.
— У меня нет на это времени, — отрезал Мол, чеканя каждое слово. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — И никто не заставит меня ступить на эту проклятую планету!
Он выпрямился, резко развернулся и отошёл к иллюминатору, снова уставившись на зелёные холмы. Его спина была напряжена, как струна. Плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Он смотрел на Набу — на планету, которая разрушила его жизнь, — и внутри него бушевал ураган.
Сейчас Мол был не бывшим учеником ситхов. Не охотником за местью.
Сейчас он был просто существом, которого заставили вернуться в место самой страшной боли. И это существо было готово убить.
Ответь мне, Асока, — мысленно прорычал Мол, сжимая кулаки. — Ответь, и пусть твой ответ будет стоить того, чтобы я не свернул тебе шею прямо здесь и сейчас.

В буйном воображении Момо они уже сидят на пледе посреди цветущих деревьев сакуры, уминают пирог и салфеткой аккуратно промакивают яркие следы ягод. И сцена эта будто бы искрится от нежности и тепла, которые главные герои — наконец-то! — перестали скрывать друг от друга. 

Лужайка вокруг с недавно вылезшей травой усыпана лепестками цветущей вишни, пахнет сочно-сочно, аж голова идет кругом…

— Аясе-сан, ты в порядке? — голос Окаруна будто выводит из транса.

От прикосновения Момо вздрагивает и с визгом таращится на Такакуру, будто бы не ожидала, что он вообще существует в радиусе пары метров. Сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Ч-что?! — вырывается громче, чем планировалось. Она тут же отшатывается на полшага, резко выпрямляет спину, будто ее только что поймали за чем-то постыдным. Щеки вспыхивают так быстро, что впору самой себе ставить диагноз.

«Спокойно. Он просто спросил. Просто спросил».

Момо торопливо моргает, возвращаясь в реальность — школьные ворота, шум одноклассников, никакого мистического купола, никакой энергетической воронки. Все нормально. Это она не в порядке.

— Я в полном порядке! — слишком поспешно заявляет она, поправляя сумку на плече и отводя взгляд в сторону. — Просто задумалась. Ты чего пугаешь так?

Последняя фраза звучит почти обвинительно, будто это он виноват в том, что ее фантазия успела разогнаться до опасных скоростей. Когда он осторожно предлагает перенести прогулку, внутри неприятно кольнуло. Перенести? Завтра?


«Нет. Ни в коем случае».

— Ничего не переносим! — Момо резко качает головой, волосы слегка взлетают. — Я отлично себя чувствую. Правда.

И тут — это слово — свидание.

Оно словно щелкает где-то внутри. Тепло. Гулко. Момо замирает на долю секунды, чувствуя, как жар снова поднимается к ушам.

— Чего-о? — тянет она, пытаясь выиграть время, хотя прекрасно все расслышала. Она видит, что Окарун не смотрит на нее. И от этого становится еще хуже. Почему? Он стесняется? Или… не хочет? Боится ее реакции? Уже жалеет, что вообще это сказал? Мысли вспыхивают одна за другой и буквально разрывают изнутри. 


«Только попробуй сейчас дать заднюю, Такакура!»

Момо прикусывает щеку изнутри, борясь с желанием отшутиться, съехать, сделать вид, что это все глупости. Это было бы проще. Безопаснее. Но весна буквально оголяет чувства, требуя, чтобы все было не как раньше. Она шумно выдыхает, перестает теребить лямку сумки и наконец смотрит на него прямо.

— Ну… — начинает Аясе, и голос неожиданно звучит тише, чем хотелось бы. — Если ты хочешь считать это свиданием…
Пауза тянется мучительно долго. Сердце бьется где-то в ушах.
— …то я не против.

По ее виду заметно — это не шутка и не отговорка. Момо тут же отворачивается, будто сказала что-то непозволительно откровенное, и делает шаг вперед, скрывая смущение привычной бравадой:

— Только не зазнавайся, понял?

И все равно уголки губ предательски тянутся вверх.

— Я не успела дома испечь пирог, поэтому давай зайдем в лавку недалеко от школы. Там вкусная выпечка, а еще можно взять сок или лимонад. — Аясе на секунду задерживается, словно вспоминает что-то важное, и добавляет уже чуть увереннее:
— Плед я взяла. Так что с этим все под контролем.

Сказано так, будто она заранее планировала все до мелочей. И будто совсем-совсем не представляла, как будет раскладывать его на траве под розовыми ветвями.

Погода к вечеру становится мягче и прохладнее. Лужайка в парке действительно усыпана лепестками — они падают лениво, кружась в воздухе, застревают в волосах, цепляются за ткань одежды. Сакура цветет так щедро, будто старается за все серые месяцы разом. Воздух густой от сладковатого аромата, и от него немного кружится голова.

Момо расправляет плед, аккуратно разглаживая складки ладонями. Движения выходят чуть более сосредоточенными, чем нужно, будто от этого зависит весь исход вечера. Она садится, подгибая ноги под себя, и на мгновение просто замирает. Вот оно. Никаких екаев. Никаких энергетических всплесков. Никаких внезапных вторжений из космоса.

Только мягкая трава, лепестки на плечах и коробка с пирогом, от которой тянет сладким ягодным ароматом.

Момо отламывает небольшой кусочек, осторожно промакивает салфеткой яркий след брусники на пальцах и вдруг ловит себя на том, что улыбается — не напоказ, не из вредности, не чтобы что-то доказать. Просто так. Солнечный свет пробивается сквозь ветви, ложится на лицо пятнами. Она щурится, прикрывает глаза ладонью и смотрит на розовые кроны, будто пытается запомнить каждую деталь.

«Если это и свидание…» — мысль не заканчивается. Она не спешит ее оформлять. Ветер шевелит лепестки, один мягко опускается на край пледа. Момо ловит его кончиками пальцев, рассматривает, а потом почти невесомо сдувает в сторону.

— Красиво, да? — произносит она негромко, без привычной бравады.

И в этом коротком «да?» слышится куда больше, чем просто вопрос про сакуру.

Калейдоскопы танцующих самоцветов в глазах золотого дитя спектром рассеиваются по всей деревни, сквозь текущую, бурлящую и отравленную кровь забираются в сетчатки пораженных смертных, сливаются воедино. Взмах век густых ресниц, как на кинопроекторе кадры фиолетовых оттенков вперемешку с женским силуэтом сменяются перед глазами демона. Он ее видит. В глазах своих последователей.

Белые горести, черные радости
Оно во мне плачет
Пепел запел, пепел запел
Что это значит?

Доума до сих пор не верит, что это хрупкое и крохотное тело способно отсекать шею демоническим творениям первородного. Ему хочется воспроизвести воображаемую сцену в жертве собственного лика, более испытать восхищение, но вместо, после каждой попытки представить, из уст срывается лишь тихий смешок, криво поджатые губы скрывая то за ладонями, то за веером.
Зато киноленту жертвоприношения юной бабочки Луна вообразила достаточное количество раз, чтобы в моменте утреннего ритуала вместо представленной дочери хозяйки гостевого дома бесконтрольно увидеть Кочо. Лик его содрогается в удивлении, откровенном и напряженном, пока за ширмой слышится молитвенный шепот в ожидании выхода пророка на свет последователям.

Восседая в позе лотоса его ладони обхватывают крепко лицо, мертвое и уснувшее нежностью сокрытых бутонов цветов ночного поля, когда тело женское по плечи уже покоилось в теле демона. Тихо и неторопливо, подобно болотной трясине, плоть Доумы обтекаемо обхватывало жертву, буквально нутром поглощая, не оставляя ни малейшего кровопролития и следов убийства.
Кончики острых когтей жалят еще теплые и залитые молодостью щеки, подушечками пальцев демон вырисовывает линии от бровей вдоль скул до обкусанных да припухлых губ в синеве блеклой. Мозг пытается обхитрить реальность: нарисовать губы утонченными, ресницы век густыми, очертания лица острыми и одновременно кукольными. В спине сгорбившись Доума склоняется ближе к лицу, созерцая глазами обманутыми собой же хаотично сложенную мозаику из женских лиц, чьи выступающие части насильно были соединены с неподходящими друг другу элементами, превратив картину в откровенное уродство.
Губ мертвых коснувшись мимолетно пророк с оскалом демоническим вгрызается в лицо, как мандариновую кожуру, оттягивает слой за слоем кожу и пачкает лицо в теплой крови, незримым контролем избавляя взор от увиденной перед глазами мозаики. Благовония вперемешку с плесенью заглушают запах крови, лишь оставляют еле слышимый шлейф железа, который легко спутать с запахом еще влажной после проливных дождей земли.

Голос женский, словно раскат грома, обращает взор всех присутствующих в молитвенной утре. И снова, в ослепленной бдительности, явление Кочо заставляет плечи Доумы содрогнуться, и силуэт головы за ширмой развернуть в сторону главного входа. Ладонью прижимается затылок мертвого тела к груди, что мимолетно скрывается, ни одного упоминания о Масако не оставив в этом мире. Минут десяток ранее, если бы бабочка влетела в зал раньше, она бы застала чудовищную картину ритуала.

— Шинобу-сан? Вы явились без приглашения, как неожиданно, — растерянность в голосе звучит, робостью видимой Луна остается за ширмой, не выходя на публику, — Столь неотложное и важное для моего вмешательства? Я...в Тсую сегодня молитвенный день, мое присутствие пред алтарем до заката важно для жителей.

Последователи лишь оглядывают Кочо недовольным взглядом, ничего не говоря, и возвращаются к шипящей мольбе. Пророк же замолкает в минутных размышлениях, и таки выходит за пределы ширмы, оставаясь на расстоянии от падающего солнечного света на татами, где предстал лекарь. В белоснежных одеяниях, красно-золотой окантовке с узорами цветущих водяных цветов. Перед Шинобу он выглядел как божество, спустившееся по воле на землю, чтобы выслушать мольбу о помощи.

— Я так понял, что явление ваше одинокое и самовольное, — в улыбке неловкой со склонившейся головой говорит демон виноватым голосом, и после рукой указывает на соседнюю седзи, что ведет к одному из коридоров главного дома, — Прошу. Если это срочно, то дождитесь меня в комнате, где открываются водные сады. Я ценю ваше желание, но не могу разочаровать жителей. Ваше ожидание продлится меньше получаса, там у меня будет перерыв перед ритуалами, и мы сможем все обсудить, что тяготит сейчас вашу душу.

Куда Доума приглашает Шинобу нет лишних ушей и глаз. Его покои, где он ночами любуется ночной водной гладью и цветами деревни через террасу, пытаясь сыскать желаемое для первородного демона. Где, если прольется кровь, о случившемся не узнает никто, только цветы и убийца запомнят существовавшую до личность. Желанный план пошел совершенно по другому пути – это лишь будоражило азарт и демонический голод до мандража.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..