— …Как я и говорил, вы не можете получить припасы без специального разрешения, — продолжал монотонно бубнить инвентаризационный дроид, в десятый раз повторяя одно и то же, точно заевшая голозапись. — Чтобы получить разрешение, необходимо…
— Да-да, — скучающим тоном перебила его Асока, — я помню: заполнить форму 34-Б и ла-ла-ла…
Уже после третьего повтора указаний разговор начал казаться ей утомительным. К тому же, ей только что послышалось, будто кто-то ее позвал. Но, бегло осмотревшись, она не заметила, чтобы кто-то радостно махал ей рукой, пытаясь привлечь ее внимание, или хотя бы смотрел в ее сторону. Кроме сопровождавшего ее инвентаризационного дроида, конечно. Этот глядел на нее с бесконечно беспристрастным вниманием темных инсектоидообразных фоторецепторов, что в какой-то мере даже пугало, если вспомнить, что по ту сторону фронта, проходившую буквально посреди города, воевали своего рода собраться этого РА-7, пусть и изготовленные и запрограммированные совершенно другим производителем.

— Уф, — Асока поежилась, пытаясь стряхнуть с себя накатившие странные мысли. У нее была задача и она собиралась ее выполнить. — Давай так: я возьму, что мне нужно… ты, кажется говорил, что они в контейнере Джей-78? А ты заполнишь все эти формы и сделаешь другие необходимые штуки, пока я отнесу их в лазарет.
— Вы не можете, — возразил дроид, явно собираясь снова повторить все умопомрачительно нужные шаги бюрократической процедуры.
Но Асока не планировала его слушать: потянулась к указанному контейнеру, расположенному на верхней полке огромного стеллажа. Росту ей, конечно же, не хватало, чтобы добраться до него без лестницы, но направленная ею Сила мягко подхватила контейнер, и он плавно опустился прямо ей в руки.
Ждать, пока заявку рассмотрят, утвердят и выдадут разрешение, она точно не собиралась. Потому что содержимое контейнера — медикаменты — нужны были сейчас. По крайней мере, Асока так поняла, когда один из клонов-медиков в лазарете на ее вопрос о том, чем она может помочь, смертельно уставшим голосом ответил: «Принесите нам бакты, коммандер. И стимов».
Дроид возмущенно взмахнул руками:
— Что вы делаете?
— Забираю стимы!
— Так нельзя. Это запрещено. Вам нужно заполнить…
— Это тебе нужно заполнить, а мне нужно идти.

Удобнее перехватив контейнер со стимами, оказавшийся чуть более тяжелым, чем она ожидала, Асока заспешила к выходу, безуспешно пытаясь сбросить с хвоста семенящего за ней и все еще недовольно бубнящего дроида. Как только она обогнула стеллаж, то увидела долговязую фигуру человеческого юноши в темной джедайской броне.
Мастер Скайуокер. Похоже, что оклик ей не послышался — учитель выглядел так, словно кого-то искал. И что-то подсказывало, что искал он именно ее. Несмотря на то, что до этого будто бы пытался ее избегать.
Когда Асока только узнала, что магистр Йода принял решение отправить ее на Кристофсис в падаваны к самому Энакину Скайуокеру, восторгу ее не было предела. Но после высадки посреди разрушенного войной города и не слишком гладкого знакомства с учителем, все начало казаться не таким уж радужным.
Именно крах ожиданий заставил ее слоняться по территории лагеря в поисках хоть каких-то способов оказаться полезной. И в лазарете она их нашла.

— Учитель! — с радостной улыбкой существа, только что спасенного от острых клыков гандарка, она подскочила к Скайуокеру и сунула контейнер ему прямо в руки. Зачем он ее искал, не так уж важно, но раз уж он появился, то наверняка сможет помочь с ее задачей. — Как хорошо, что вы здесь. Нам еще нужно захватить бакту…
Дроид, вопреки попыткам от него отвязаться, был уже рядом и не прекращал нудить.
— Пожалуйста, остановитесь. Немедленно верните припасы на место. Вы нарушаете протокол…

– Хорошо, – примирительно, хоть и не обязательно правдиво отвечает Горташ. – Пойдешь сама. Если сможешь.

У любого разумного существа есть свой предел выносливости, после которого говорить о разуме уже не приходится. Отчасти это зависит от видовых характеристик, отчасти от индивидуальных особенностей, но главное, когда этот предел перейден, возврата уже нет. Горташ тихо усмехается, когда окончательно уверяется, что Мелио пока еще не там. Она сейчас больше похожа на затравленного, запуганного зверя, чем на саму себя, и ее наивные хитрости он видит насквозь – но видит за ними и уцелевшую искру рассудка, мечущуюся сейчас между паникой, жаждой крови и ступором.

– Возьми себя в руки, Мел. Успокойся. – Он берет ее руки в свои, машинально поглаживает подзажившие после зелья сбитые костяшки, а потом осторожно прикладывает ее пальцы к своему лицу, раз уж в шоковом состоянии ей вдруг стал незнаком его голос. – Это я. Клянусь Черной дланью Бейна, я не знал, что ты жива. Если бы знал, пришел бы раньше.

  – Лорд Горташ, вы поосторожнее, – вклинивается Будж, встревоженный замаячившей перед ним перспективой вместо радостного освобождения Крессы от ее проклятого питомца прятать труп неуместно самоуверенного Избранного. – Тварь хитрющая, не смотрите, что полбашки нет. В прошлый раз прикинулась, что не дышит, я наклонился с зеркалом, а она как вцепится мне в горло! Про первое вскрытие я вам уже рассказывал, это ж надо, собственной кишкой... Не смотри на меня, ты! Я всё помню!

Насколько отвратительны миркулиту эксперименты жены, настолько же мало он сочувствует их объекту. Пара сельских хирургов из Нашкеля (Горташ по привычке вытянул в их прошлый разговор из Буджа всю его биографию, хоть она ему была и ни к чему) прошла долгий путь, чтобы оказаться там, где они оказались, но один из них продолжал врать себе.

– Вот что оно разговаривает, я не знал, – добавляет Будж, неубедительно приглушив в голосе визгливые нотки страха.

– Ты много чего не знаешь, а про ваши развлечения я почитаю потом на досуге, некогда мне сейчас, – равнодушно отвечает ему Горташ и закатывает глаза, понимая, что вылезать из своего угла Будж не планирует. – Подожди здесь. – Последнее снова обращено к Мелио и поэтому звучит мягче.

Когда между ним и подопытной, впервые за долгое время ничем не зафиксированной, да еще и зачем-то напоенной зельем исцеления, больше не стоит бейнит, который принял бы на себя первый удар, Буджу становится еще беспокойнее. Он неотрывно следит за ненавистной игрушкой Крессы, справедливо догадываясь, что она его ненавидит еще больше, чем он её… и совершенно упускает момент, когда Горташ, с незаинтересованным видом листавший записи, откладывает их и вынимает кинжал.

Для Горташа убийство – или необходимость, или символ силы и власти, но в любом случае не самоцель, и он уже давно не марает руки, если это можно делегировать кому-то другому. Но Будж настолько ему надоел своей болтовней, что Горташ убивает его с нетипичным для себя удовольствием, хоть и с типичной экономностью движений. На этом поле ему никогда не сравняться с дочерью бога убийств, да он никогда и не пытался, так что действует просто и надежно – ладонь закрывает рот, чтобы шум не привлек других свидетелей, кинжал перерезает сонную артерию, немного подергавшись, тело обмякает, и он опускает его на пол. На столе рядом быстро находится удобный молоток, с помощью которого можно привести труп в непригодный для посмертного допроса вид.

Закончив, Горташ стирает кровь с рук и лица платком, забирает журналы и возвращается к Мелио, чтобы взять ее под локоть.

– Ну что, пойдем, – не то приказывает, не то уговаривает он. – Отсидишься в безопасном месте, вылечишься, придешь в себя, и мы вместе подумаем, что делать дальше. – Содействие с ее стороны, строго говоря, не обязательно на данном этапе, но он все-таки пытается им заручиться.

Кажется, у нас неприятности, говорит Кэл, и по тону его голоса Асока знает: их дела плохи.
— Держитесь, я иду, — пальцы беспокойно скользят по затертой поверхности старенького комлинка. — Пришли мне координаты. Если сможешь.
Если сможешь. Если успеешь. Если…
— В чем дело? Что-то случилось?
Встревоженный шепот Мии вряд ли разбудит спящую у нее на руках малышку, зато поднимает в груди у Асоки непонятную, щемящую боль. Она закусывает губу.

— Все… под контролем. Небольшая задержка. Мне нужно идти. А вам — собирать вещи.
— Собирать… вещи?
— Да. Вам с Линой нельзя оставаться на Дайю. Мы… с Джорелем, — она старательно произносит фальшивое имя Кэла, чтобы больше не забываться, — вывезем вас отсюда. Наш корабль в центральном космопорту, в ангаре 26-креш. Берите самое необходимое и ждите нас там.
— А как же Риз?
— С ним все будет в порядке. Мы с Джорелем об этом позаботимся.

Асока решительно поднимается на ноги. Неважно, верит ей Мия или нет. Она сама себе сейчас не особо верит. Будь ее воля, Риз бы не выпутался из тех неприятностей, на которые они с Кэлом сейчас натолкнулась. Будь ее воля, она бы заставила его заплатить за убийство пленников, в обоснованность которого она не верит. Будь ее воля…
Приходится судорожно сглотнуть и выдохнуть, прогоняя из головы темные мысли.
— Поспешите, Мия. Собирайтесь, — добавляет она и выныривает в коридор.

Улицы Дайю негостеприимно помигивают тусклыми огнями фонарей, точно всевидящими глазами, что следят за каждым ее движением. Асока бежит быстро и дышит ровно — в этом ей помогает Сила. Но недостаточно быстро, чтобы раньше времени истощить свое тело или привлечь нежелательное внимание. Длинные тени молчаливо тянутся следом.
Пермакрит под ногами изрезан давними трещинами. Стены зданий кажутся еще более потрепанными, чем в жилье Мии и Лины. В этом квартале вряд ли кто-то рискнет жить, кроме самых отчаявшихся.

И все же ее чуткий слух улавливает звуки поспешных шагов из соседнего переулка. Она успевает нырнуть в дверь ближайшего дома, прежде чем услышать искаженный вокодером голос:
— Полклика в сторону сектора нерн. Парализующий режим, так точно.
Штурмовики. Двое. Кого-то ищут. Не Кэла ли с Ризом?
В темноте пахнущего запустением подъезда она прикрывает глаза. Тянется сквозь Силу к знакомому отпечатку Кестиса и находит его живым. Жив ли Риз? Не важно.
В окружающем воздухе сгущается аура опасности.

Бесшумно скользя, точно тень, она поднимается по истертым ступеням на верхние этажи обветшалого дома. Проходит по темным, запыленным коридорам и  через кем-то выломанную дверь проникает в заваленную хламом комнату. Сквозь щербатую пасть разбитого окна выглядывает на улицу.
На перекрестке к ее штурмовикам прибавляются еще несколько. Острое зрение ночной охотницы улавливает в их движениях подготовку к столкновению. А потом они растягиваются цепочкой и, держа оружие наготове, выдвигаются куда-то вне поля ее зрения.

Асока выбирается из окна и осторожно движется по узкой кромке, идущей вдоль линии окон. Запрыгивает на одинокий балкончик, на давно уже погасшую вывеску, на невесть куда ведущую трубу. До ее слуха доносятся далекие звуки бластерных выстрелов и окрики:
— Осторожно!
— Стреляй!
— Окружай!
— ААААА!
— Готов!

Сердце пропускает удар. Нога предательски соскальзывает с твердой поверхности.
Асока валится с высоты вниз.
Сила подхватывает ее, не позволяя разбиться. Сила несет ее вперед со скоростью ветра.
Сила помогает ей вовремя остановиться и нырнуть в тень, когда на перекресток выруливает имперский войсковый транспорт.
Сила говорит ей, что Кэл все еще жив.
Жив ли Риз? Не важно.

На этот раз она не тратит времени на подъем по лестнице, просто запрыгивает на ближайший балкончик и перебирается на соседнюю улочку. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как штурмовики грузят в транспорт тело… ракгуля? Один из них хлопает бездыханную, казалось бы, тварь по голове:
— Больше не сбежит.

Понимание накатывает тяжелой волной.
Стоило догадаться, что Мия заразилась не из-за некачественной воды. Ее должен был ранить другой ракгуль.
«Ох, крифф».
На Дайю настоящая эпидемия.

Пожалуй, решение отправиться во Францию было для Игоря и Юли наиболее благополучным в их состоянии. Вырваться из рутины Северной Столицы, разобраться с собственными мыслями, забыть все те проблемы, связанные с Венецией – всё это казалось им необходимым шагом, чтобы начать новую главу их отношений. Париж, город любви и романтики, стал идеальным местом для того, чтобы всё изменить. Игорь давно вынашивал план, который должен был стать кульминацией их путешествия: он собирался сделать Юле предложение руки и сердца. В его вещах, аккуратно упакованное, лежало кольцо – не простое, а то самое, с которым его отец когда-то сделал предложение его матери. Это кольцо было символом семейной истории, любви, которая прошла через годы, и теперь Игорь хотел, чтобы оно стало частью их собственной истории.

Но, несмотря на все радужные планы и предвкушение предстоящего путешествия, у Игоря были свои сложности, которые могли поставить под угрозу всю поездку. Его заграничный паспорт, закончивший действие незадолго до его восемнадцатилетия, требовал срочной замены. Казалось бы, что может быть проще – подать документы и ждать нового паспорта? Однако в случае Игоря всё оказалось не так просто. Его работа в силовых структурах накладывала определённые ограничения и требовала дополнительных проверок. Бюрократическая машина, которая и без того не отличалась быстротой, в его случае двигалась ещё медленнее. Каждый день промедления был на счету, ведь билеты в Париж уже были куплены, а отели забронированы.

Игорь, привыкший действовать решительно и находить выход из самых сложных ситуаций, на этот раз чувствовал себя немного беспомощным. Он понимал, что не может ускорить процесс официально, но и сдаваться не собирался. В ход пошли все его связи и знакомства, которые могли помочь ускорить процесс. Он звонил, договаривался, объяснял ситуацию, иногда даже намекал на то, что эта поездка — не просто отдых, а нечто большее. К счастью, его настойчивость и репутация человека, который всегда держит слово, сыграли свою роль. Через несколько напряжённых дней, полных ожидания и нервов, новый паспорт был на руках.

Юля, конечно, не знала обо всех этих сложностях. Игорь старался не посвящать её в детали, чтобы не омрачать её ожидание поездки. Для неё это было просто долгожданное путешествие, возможность отдохнуть и насладиться временем вместе. Она даже не подозревала, сколько усилий Игорь приложил, чтобы всё организовать. Для него же это было не просто путешествие, а важный шаг, который должен был изменить их жизнь. Он не мог позволить, чтобы что-то помешало его планам, особенно когда на кону было нечто настолько важное. Когда паспорт наконец оказался у него в руках, Игорь почувствовал огромное облегчение. Теперь ничто не могло помешать их поездке. Он снова перепроверил все документы, билеты и брони, убедившись, что всё в порядке. Юля, видя его сосредоточенность, лишь смеялась и шутила, что он слишком серьёзно относится к этому путешествию. Но Игорь знал, что это не просто отдых – это был первый шаг к их будущему, и он был готов сделать всё, чтобы оно началось именно так, как он задумал.

Утро началось с той самой уютной атмосферы, которую можно найти только в Париже. Солнечные лучи пробивались через лёгкие занавески их номера в небольшом, но уютном отеле, расположенном в одном из тихих кварталов города. Аромат свежеиспечённых круассанов, который доносился из соседней пекарни, смешивался с насыщенным запахом только что сваренного кофе. Игорь и Юля сидели за маленьким столиком у окна, за которым открывался вид на узкую улочку, уже ожившую утренней суетой. Юля, счастливая и улыбчивая, с удовольствием отламывала кусочки хрустящего круассана, наслаждаясь его нежным вкусом. Её глаза светились радостью, а в голосе звучали нотки лёгкого восторга от каждого нового впечатления. Она была полностью погружена в этот момент, наслаждаясь простыми радостями жизни. Её улыбка, такая искренняя и лёгкая, заставляла Игоря забыть о всех своих тревогах, хотя бы на мгновение. Она даже не подозревала, что этот день станет для неё особенным, что её ждёт нечто большее, чем просто поездка в Диснейленд.

Игорь, напротив, внешне сохранял спокойствие, но внутри него бушевали эмоции. Он старался не выдавать своего волнения, хотя мысли о предстоящем событии не давали ему покоя. Он мысленно прокручивал все детали своего плана, проверяя, ничего ли он не упустил. Кольцо, которое он бережно привёз с собой, лежало в его сумке, завёрнутое в бархатный мешочек. Оно было не просто украшением, а символом семейной традиции, связующим звеном между поколениями. Игорь понимал, насколько важным был этот момент, и хотел, чтобы всё прошло идеально. Время от времени он украдкой поглядывал на Юлю, наблюдая, как она наслаждается простыми радостями жизни, и это только укрепляло его уверенность в правильности своего решения.

После завтрака они отправились на вокзал, чтобы сесть на электричку до Диснейленда. Поездка сама по себе стала для них небольшим приключением. Поездка сама по себе стала для них отдельным приключением. Юля, как ребёнок, радовалась каждому моменту: она то и дело выглядывала в окно, комментируя мелькающие за стеклом пейзажи, то смеялась над какими-то шутками, которые сама же и придумывала. Её энергия была заразительной, и Игорь не мог не улыбаться, глядя на неё. Он ловил себя на мысли, что именно в такие моменты понимал, насколько она особенная. Её способность находить радость в самых простых вещах, её искренность и открытость – всё это делало её уникальной.

Электричка плавно катила по рельсам, приближая их к месту, где должно было произойти самое важное событие их поездки. Юля, устроившись поудобнее, рассказывала Игорю о своих детских мечтах, о том, как она всегда хотела побывать в Диснейленде, и как теперь эта мечта наконец сбывается. Игорь слушал её, улыбаясь, но в глубине души он понимал, что сегодня сбудется не только её мечта, но и его собственная. Он снова мысленно вернулся к кольцу, которое лежало в его сумке, и почувствовал, как сердце забилось чаще. Сегодня всё должно было измениться, и он был готов к этому. Игорь, хотя и продолжал волноваться, чувствовал, что всё идёт так, как нужно. Он знал, что этот день они запомнят навсегда, и старался наслаждаться каждым моментом, пока они были просто двумя влюблёнными, путешествующими вместе. Но в глубине души он уже представлял, как опустится на одно колено, как Юля удивится, а затем, возможно, скажет «да». Эти мысли согревали его, придавая ему уверенности и сил.

- И вот так вот Вайз оставил меня на хозяйстве, а сам укатил в город. Вроде как, даже на шампанское. Причём хорошее, - Белль меланхолично накрутила прядь волос на палец. Круглые глаза Восемнадцатого мигнули диодами, под «эн-на», выражающие, безусловно, сочувствие Белль, но не осуждение Вайза. «Хоть кто-то», - вздохнула она про себя, в тоске обводя взглядом потолок и стены видеопроката. Нет, всё справедливо, работать же кто-то должен, но… шампанского-то ей тоже хочется.

День обычный – будний, ясный и тихий. Поток посетителей в прокате ожидается к вечеру, где-то после семи, а пока что что? – горожане на работе, на учёбе, и просто заняты своими делами, и пока ещё не придумали, какое кинцо захотят посмотреть вечером. Так что – скука смертная, - Белль зевнула, прикрыв рот ладошкой, и обречённо полезла в Интернот. Хоть так отвлечься, что ли, - может, найдётся какой-нибудь заказ, который она шустренько выполнит в перерыве. Хотя какой ещё «перерыв»? она сама себе хозяйка, правда, Восемнадцатый? – разумеется, «эн-не».

… Разумеется, голову от клавиатуры Белль подняла даже не час и не два спустя. Бедный, бедный Восемнадцатый, как же не повезло ему с хозяйкой – замотался там, поди, с покупателями. Пошевелив уставшими плечами, и смаргивая остатки бликов перед глазами-имплантами, Белль бегло глянула в отчёт по кассе проката, что там Восемнадцатый настарался, пока она была на перерыве?.. М-да, если дела и дальше будут так складываться (никак), то без миски лапши они всё равно не останутся, весело усмехнулась Белль про себя, одним глазом посматривая на приятные нули капнувшей на счёт суммы. А всего-то раз заказик, два заказик – и вот, пожалуйста. День прожит не зря.

Телефон тихонько загудел, отдавая вибрацию столешнице. Ого, нам пишут! И кто бы это мог быть? Сам Харумасамаса? Ну надо же, - Белль привыкла прятать беспокойство за улыбкой, но сейчас, кроме Шестого, видеть её было некому – и она резко нахмурилась.

Брат рассказал ей о недавней встрече с Харумасой в каверне, и им обоим (да пожалуй, всем троим) это не особо понравилось. Однако паниковать Белль не спешила, потому что такие случаи обычно имеют свойство объясняться сами собой. Главное, как говорится – чтобы все были здоровы. «Даже ты, Харумасамаса», - она быстренько тапнула по экрану.

«О’кей», - а чего рассусоливать. У Белль своих забот хватает – главным образом потому, что она не помнила, куда задевала тот реально классный блеск для губ, который ей подарила Николь… хотя как - «подарила», известное дело, что в счёт долга подсунула, хитрая задница, но да ладно. Нико превосходно разбирается минимум в двух вещах – слухах и косметике.

- Обычно, это ведь я первая пишу, мол, давай погуляем? – уточнила Белль своему отражению. То согласно кивнуло, приподнимая бровь, по которой легонько прошёлся карандаш. – А тут Харумасе… что, впрямь грустно стало? Ну, я бы поверила, если бы не всякие разные предшествующие обстоятельства, - отражение скептически поджало мягко поблескивающие губы. Нет, правда – блеск просто пушка-бомба, нужно заказать себе ещё таких. Хотя… один и тот же оттенок может ведь и надоесть, так? Ладно, посмотрим, вроде бы у этой фирмы ещё и лаки для ногтей были крутые…

- Эн-не!

- Ой! Восемнадцатый! Что такое? Ох, время… - она опаздывала уже минут на пятнадцать. «Но ведь не на полчаса!» - весело улыбнулась Белль, закрыла корзину на маркетплейсе и с сожалением вздохнула. Ну что за внутренние самоограничения, почему нельзя спустить всю плату за сегодняшние заказы на косметику и те штуки для ванны? – потому и нельзя, что братишка проест всю плешь, напоминая, что за электричество в этом месяце опять набежало что-то безумное. Эх, нет в жизни счастья.

- Я скоро вернусь, Восемнадцатый. Не скучай! – колокольчик над дверью брякнул на прощание.

---

- Привет! – зайдя в кафе, Белль помахала Харумасе ладошкой. – Прости, что опоздала – я с дделами замоталась, сегодня за главную в прокате, брат меня бросил-покинул, - округлив слегка подкрашенные глаза, она села за столик.

- Тебя с улицы не разглядят? Если хочешь, можем поменяться местами, - это буквально удивительно, что ни в самом кафе, ни под его окнами ещё не набилось фанатов Харумасы обоих полов и всех возрастов.

Железный Кофевар поставил перед Белль заказ, которого она не делала – и Харумасе досталась самая лучезарная улыбка.

- Какой милый банбу, - и мармелад вкусный, какой-то фруктовый. Обхватив ложечку с мармеладкой губами, Белль глянула на Асабу чуть снизу вверх – и по щекам её проскочили ямочки.

- Ты о чём-то хотел поговорить? Или только посмотреть на меня?

Как я поняла, в скандинавской мифологии до сих пор не определились кто такой Улль — Бог смерти, охоты и стрельбы из лука, зимы, клятв и чего-то там еще. Часть сообщества знатоков считают, что Улль — это титул. Чему будет покровительствовать наш ас оставляем на откуп игрока.

Еще, кстати, в лоре новеллы есть мнение, что создатель Дикой Охоты — Улль и, более того, он принимал в ней участие, поэтому если вдруг что, мы не против оставить толпу призраков тебе.

Он превзошел всех людей тою мудростью,
что зовется коварством,
и хитер он на всякие уловки.

- Нам нужен кусочек Бивреста! – Воодушевленно сообщил Локи, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к деревянной стене дома, с которого и началось их знакомство. Лив подняла заинтересованный взгляд на лукавого, вопросительно приподнимая бровь.

Время, проведенное в обществе божества, приносило свои плоды: она начала активнее интересоваться мотивами Локи и перестала воспринимать его идеи как досуг на вечер или ночь, от которых перехватывает дыхание. Лукавая усмешка скользнула по губам девушки. Сгорая от желания услышать детали очередного плутовства, она развернулась к нему вполоборота и закинула ногу на ногу.

- Зачем и когда идем? – Коротко спросила валькирия, делая глоток меда. Рядом с ним она не боится гнева других богов несмотря на то, что он далек от символа спокойствия и безмятежности. Хитрая улыбка, что практически никогда не сходит с его губ, стала такой родной, что она не представляет его иначе. Игриво щуря глаза, он смотрел на нее с интересом и вызовом – согласится ли вновь на его происки? Поддержит ли смелые начинания?

  Да, согласится.
    Будет поддерживать всегда.

Захмелев от меда, она пододвинулась к нему ближе и опустила голову на крепкое плечо. Тонкими пальцами обвила предплечье и, слегка сминая грубую ткань рубахи, скользнула к сгибу локтя. Ночь на удивление тихая и спокойная. Казалось, что даже раздражительный Сагр в разы спокойнее, несмотря на два выпитых кувшина меда. Легкий теплый ветер приносил с собой удивительный запах растений, который она никогда не слышала в Мидгарде, играл с волосами, щекотал шею. Поднимая глаза к небу, она ловила себя на мысли, что здесь даже звезды светят ярче.

  Лив успела привыкнуть к быту, колоритной природе мира богов и новым друзьям. Понимая, что в скором времени ей придется покинуть этот изумительный мир, на душе становилось тоскливо. Утешало только то, что он будет рядом. 

Она смотрит на него доверчиво и восхищенно, перенимая тягу к лукавству и шалостям. Тонкими пальцами невзначай касается ладони огненного, словно говоря «я буду рядом и всегда поддержу тебя», улыбается мягко и нежно. Голос, вызывающий стойкую ассоциацию с треском огня, живо рассказывает о мосте, который она видела в небе Мидгарда. Подтягивая одну ногу к груди и опуская на нее подбородок, она слушает его, пытаясь представить каким был радужный мост до того, как его разбили.

Не по совести сделали боги тот мост,
если может он подломиться.

Когда в его руках оказывается заветный осколок Бивреста, он хватает Лив за руку и уводит прочь. Эта их последняя ночь в Асгарде. Они направляются в тот мир, что валькирия считает [или считала?] своим домом.

Проведя несколько месяцев в Асгарде, она стала забывать что собой представляет человеческая цивилизация. - Как будто все нереально, - тряхнув головой, Лив обернулась на Локи, пытаясь уловить реакцию трикстера.

Мир людей встретил беглецов не радушно – порывами промозглого ветра, петрикором, всплесками ярких красок в кронах деревьев, шорохом листьев и колкими взглядами прохожих, явно не одобряющих одеяния путников. Машинально обнимая себя руками и ежась от холода, Лив вдохнула полной грудью и тепло улыбнулась.

- Я скучала, – по загазованному воздуху с нотками свежей выпечки и пережаренного кофе, стертого кофемолками в труху, переливам бензина в лужах, теплым электрическим огням в чужих окнах, шуму проезжающих мимо машин, стуку каблуков по брусчатке.

Лив не знала, бывал ли Локи ранее в Мидгарде, от чего в душе медленно прорастал страх, что ее мир окажется для него чуждым и нелюбимым: обычаи, свойственные северной традиции, остались на страницах исторических книг, романов и бульварной литературы. Лишь изредка находились слабые отголоски былого величия в киноматографе. О тех, кто ранее стоял у истоков миров стали благополучно забывать. Более того, по миру шла четвертая промышленная революция. Научно-технический прогресс и желание жить в комфортных условиях толкали людей на новые изобретения, в числе которых – новейшие средства передвижения, более глубокое изучение космоса, системы умного дома, развитие искусственного интеллекта, трансформация культур и прочее, о чем даже сама Лив успела забыть. Сможет ли в этом изменчивом мире адаптироваться проказник?

Окидывая взглядом узкий переулок, в котором они вдвоем едва ли умещались, Лив пыталась понять где именно находится тонкое место Мидгарда. Вчитываясь в вывеску на стене дома, она медленно произнесла, - Мортен Тротзиг грэнд, - между бровей валькирии залегла характерная складка. Название ей ни о чем не говорило. По написанию можно было предположить, что они оказались в стране германской языковой группы, но она не решилась озвучить эту догадку - не зная точной локации, это ей ничего не даст.

Завидев вдали случайного прохожего, Лив спустилась на ступеньку ниже и встала напротив Локи, освобождая часть и без того узкого прохода. Первый порыв – остановить человека и уточнить, где они находятся, но еле сдерживаясь, она остановилась, боясь вспугнуть своим видом и без того настороженную девушку. - Если упекут в психушку, лучше сказать, что мы косплееры, - молча кивая своим мыслям, она закрыла рукой ручку меча, вблизи явно не смахивающего на бутафорию из папье-маше, переминаясь с ноги на ногу.

Раздражение подпитывал и тот факт, что отправляясь на задание, ставшее причиной ее перемещений между мирами, она оставила свой телефон в машине, которая, наверное, до сих пор стоит у подъезда в загадочную пещеру, из которой она так и не выбралась – с помощью смартфона, на котором была завязана прежняя жизнь археолога, можно было бы решить абсолютно все проблемы – узнать где и в каком именно времени они находятся, вызвать такси, забронировать апартаменты, организовать доставку еды.

Тяжело вздыхая, Лив озадаченно посмотрела на Локи, судорожно составляя в голове план их дальнейших действий. Сейчас они оказались в том мире, где она чувствует себя почти уверенно – невзирая на явно не подходящие одеяния – ей и решать, что делать дальше.

Когда шаги прохожего стихли вдали, она воровато оглянулась. - Я не знаю где мы, но однозначно нам нужна другая одежда – более подходящая миру людей, - твердо произнесла валькирия, разводя руками – указывая на броню, что ей однажды сотворил Локи. – Далее нужно найти жилье и желательно не в виде коробки из-под холодильника, - иронично подметила она, не сдержав глупой усмешки. - Ты вообще раньше бывал в Мидгарде? Знаешь что-то о нашем… - осекаясь, Лив прикусила губу, - … этом мире?

Счастье — хрупкое, призрачное, реальное.
Счастье, о котором Рукия не смела даже мечтать.

Все эти 40 лет были изнурительно болезненными, переворачивающими ее жизнь с ног на голову, полными дезориентации и горечи. Каждый день, прожитый без него, вел к деморализации. Рукия очень хотела бы остановить процесс упадка: вернуть жизненные силы, зажечь огонь в глазах, но как бы она не пыталась мужаться — без него все было не так; до падающих из рук вещей, бардака в голове, сомнительных успехов в обучении и продвижении по службе. Все эти 40 лет складывалось впечатление, что она одета в невероятно узкое кимоно, сковывающее шаги. Она буксовала на месте, но избавиться от мрачных одеяний не могла. Шаг за шагом пыталась двигаться дальше, но оставалась на месте.

Проговорив обиды, она почувствовала облегчение: и моральное, и физическое. Словно плотно затянутую ткань ослабили, позволив ей вдохнуть полной грудью. Вдохнуть и, наконец, украдкой почувствовать себя живой, а не переломанной и сломленной.

Она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и тепло улыбается. В руках греет тяван с давно остывшим чаем; и просто радуется импульсивности и эмоциональности лейтенанта. Несмотря на шебутных Котетцу и Коцубаки, ей порой не хватало громогласного и порывистого Ренджи. Его никто не смог бы заменить — и никто не заменил. На первый взгляд Ренджи кажется, как говорят в Мире живых, крутым парнем, уверенным в себе и способным накостылять любому обидчику, слишком успешным для всех миров и их пересечений, но сейчас она видит — он слишком много храбрился и храбрится до сих пор. Она это даже не видит, а чувствует кожей — так, словно они стали единым целым, слишком сильно переплетясь душами.

«Знаешь, за эти сорок лет я столько всего хотела тебе рассказать — украдкой даже думала завести дневник и записывать туда мысли или события, которые… ты бы оценил. Которые меня зацепили за живое. А сейчас я смотрю тебя и все слова, все переживания кажутся ничтожными. Ренджи, я просто рада, что ты рядом. Снова. Как и раньше. И большего мне не нужно».

Где-то в глубине души Кучики бережно хранила хрупкую надежду, что они воссоединятся — может, все и не будет как прежде, но…

она просто не могла позволить себе думать, что работая в одной организации и имея хоть одну точку пересечения, — Бьякую — они всю жизнь будут порознь.

Поэтому, находясь в его объятиях, она словно пытается надышаться им — пропитаться целиком и полностью, чтобы потом вспоминать об этой судьбоносной ночи. Ночи, с которой их отношения продолжились — новым витком, новым дыханием. Морозным, обжигающим. Заставляющим оставить под толщей льда все, что заставляло нутро скручиваться штопором под натиском боли.

Их разговор настолько увлекательный, что за окном даже стихает ветер — прислушивается к громкому смеху и едва различимым словам, насыщается атмосферой рая в шалаше [кабинете, заваленном бумагами]; радуется их близости и душевному равновесию, на чаше весов которых — их детство и все невзгоды, прошедшие рука об руку.

— Да, сейчас, — кривя губы в привычной лукавой усмешке, тихо произносит Ру, все еще не желая выпускать Ренджи из объятий, — когда, если не сейчас?

Их авантюры никогда не отличались изощренностью или глубиной проработки плана. Они действовали нахрапом, — так, как и принято в Руконгае — поэтому и сейчас, толком не осознавая последствий, она поддается собственноручно выдуманному плану легко — без тени сомнения, в душе радуясь легкости Ренджи. Если рассуждать здраво и оценивать риски — им стоило бы остаться в казармах шестого отряда и не выходить до утра, [потому что караульные, патрулирующие Сейрейтей, могут быть достаточно суровы как с рядовым офицером, так и с лейтенантом]. Распорядок дня, как говорил Бьякуя, одинаков для всех — и любой нарушитель понесет заслуженное наказание.

Но ведь законы созданы для того, чтобы их нарушать, правда?

Ни одно наказание за нарушение комендантского часа не стоит и минуты, проведенной рядом с Абараем на очередной вылазке; [ради него она готова скатиться вниз по карьерной лестнице и лишиться высокого родового статуса]. Кучики ни секунды не сомневается в гениальности бредового плана — так, как не сомневается ребенок, на зло маме отмораживающий уши. Заливаясь тихим хохотом под порывистое «узнаю свою Ру», она соскальзывает с его коленей, тонкими пальцами сжимая грубую ткань униформы.

Он настолько близко, что у нее вновь перехватывает дыхание. Кучики медленно [натужно] выдыхает, потупив взгляд как школьница, которая впервые влюбилась; ей страшно признаваться себе в том, что она отвыкла от близости Ренджи [и любого другого мужчины] — будь то похлопывание по плечу или поддерживающие объятия. Сейчас она чувствует себя ссохшейся хрупкой веточкой сакуры, которая готова сломаться под грубыми руками от одного неловкого движения, но этот страх, уверена она, необоснован — Ренджи не причинит ей вреда.

Никогда не причинял.

В лунном свете Сейрейтей прекрасен — настолько, что у Рукии перехватывает дыхание, едва они оказываются за пределами казарм шестого отряда. Длинные извилистые проулки ничем не подсвечены, свет в других казармах давно уже погас. Всегда шумный город сейчас похож на спящего ребенка, затихшего после очередного сумасшедшего дня. Кучики скользит взглядом по переулкам-артериям, ведущим в разные части Сейретея, пока взглядом не упирается в поместье, возвыщающееся вдали.

Подсвеченная бездымными светильниками входная группа — единственное скудное освещение во всем городе.

Если они пойдут в ее дом как обычно, — напролом — могут возникнуть легкие трудности, связанные с нарядом, патрулирующим районы Сейрейтея; и, даже несмотря на то, что она направляется в собственные покои, отвественности не миновать: комендантский час распространяется на всех; даже на владельца лейтенантского шеврона.

Она колеблется, судорожно обдумывая его вопрос. Рукия привыкла пользоваться главным входом и, откровенно говоря, за все время проживания в особняке ей элементарно не_хватило_ума поискать лазейки — и речь даже не о черных входах.

«Но вариант точно должен быть, иначе как на территорию попадала Ячиру с женским клубом?»

Перемахнуть через забор, ограждающий дом клана от внешнего мира, конечно, будет самым простым вариантом… но они не ищут легких путей. Осматриваясь, она указывает пальцем на вход, где примерно в это время должна проходить смена караула.

— Давай через восточный вход. Пока они там будут лясы точить, мы прошмыгнем, — срывающимся шепотом произносит Рукия, указывая рукой в сторону нужных ворот.

Она оказалась права: смена дежурных происходит спустя несколько минут после того, как Абарай оказывается у нужных дверей. Неотрывно глядя на своих же слуг, Кучики первой проскальзывает на территорию поместья, махнув рукой Ренджи.

— Пошевеливайся, — одними губами произносит, переминаясь с ноги на ногу. Ей сложно поверить, что их план действительно удался и они не провалились: их не заметили [наверное], да и здесь, судя по всему, им уже ничего не угрожает.

От восточных ворот до пруда с карпами, которых выловила Ячиру, буквально подать рукой; и нужное расстояние они преодолевают за считанные секунды, переходя на мерцающий шаг. Вода, переливами отражающая свет луны и блеск звезд, спокойна — лишь изредка покрывается тонкой рябью от легких порывов ветра, плещась в берегах. Здесь, у водоема, совершенно иной воздух: свежий, одурманивающий; вызывающий глупую улыбку.

Игриво глядя на Ренджи, Рукия сбрасывает обувь, закатывает хакама и ширтаге, подходя ближе к краю воды.

— Шалость почти удалась? — тихо смеясь, произносит шинигами, пальцами ноги касаясь прохладной воды; оставляя конечное решение за ним — действительно ли они поплавают в свете луны или лишь посидят на берегу?

Наверное, из всех дел, что в последнее время ему приходилось делать самыми его нелюбимыми были те, где предстояло рыскать по неблагополучным районам. И самыми нелюбимыми заданиями были те, где предстояло работать с Дазаем.

И в этот совершенно отвратительный день ему выпало столкнуться и с тем и с другим. Так совпало.

Место, куда их направили само по себе не вызывало ничего кроме омерзения, возможно, еще и потому, что так напоминало Сурибачи, хоть и считалось уровнем повыше. Но то, от того, что они находились в другом городе трущобы не переставали быть трущобами. Только, что мистических взрывов тут никогда не было. Место само по себе скатилось на уровень дна. Тут узкие улицы, покрытые трещинами и грязью, напоминают лабиринт, ведущий в никуда. Фасады домов облезлые, окна мутные или их нет вовсе потому что они давно разбиты, ана стенах – следы граффити, которые могли нарисовать только обиженные на жизнь подростки. Нет детских площадок, лавочек для отдыха, всё вокруг кажется заброшенным и запустевшим. Даже солнце, проникающее сюда, теряет свою яркость, становясь бледным и невеселым. Редкие звуки шагов тех нечастых прохожих, что словно крысы прячутся по углам, эхом отражаются от стен пустых зданий, усиливая чувство тревоги.

Этот район будто застыл вне времени, оставленный на произвол судьбы, погружённый в атмосферу уныния и безнадёжности. Так же как он запомнил Сурибачи, до того как они с Овнами хоть немного утвердились в том месте.

Приятного мало. И понятно только то, что тот человек, который выбрал такое место, чтобы уйти от преследования на самом деле находится на грани самого настоящего отчаяния.

– Ты уверен, что он действительно будет где-то здесь?

Даже будучи одетыми в свою обычную одежду, а не мафиозные черные костюмы они сильно выделялись на фоне окружающей их обстановки. И немудрено, за несколько лет в мафии Чуя привык к высокому качеству тканей, которые не раздражают, к натуральной коже и дорогим часам, поэтому даже походя на бунтующего подростка он все равно теперь был тем от кого для жителей трущоб пахло деньгами. Так что даже учитывая, что местных жителей было практически не видно – он знал, что множество жадных глаз следят за ними из тени.

Вредить никому из них не хотелось, как и находиться в этом месте.

Но Дазай был уверен, что цель их задания скрылась в здании перед ними, а он уже привык не разбираться в том как его напарник пришел к той или иной мысли. Просто проверял степень уверенности для проформы. Сам Чуя считал, что посылать их обоих на столь тривиальную задачу, как поимка предателя пусть тот и был эспером было несколько перебором, но боссу иногда нравилось делать показательные выступления.

Но надо отдать должное прятался он неплохо и привлечь Дазая к задаче его поимку вероятно не было излишним, ведь попутно пока они его искали нужно было еще и перекрыть те потоки информации и разобраться с теми проблемами, которые тот своим сливом успел наделать. Наверное, послать их двоих и не растрачивать большее количество штатных ресурсов было и правильно, особенно учитывая, что у них обоих давно не было особо сложных или важных задач.

И вот теперь, разобравшись со всем второстепенным они стояли у логова загнанного зверя.

Здание ничем особо не отличалось от всех остальных. Мутные, не пропускающие солнечный свет окна, которые в некоторых комнатах почему-то еще и заколочены, а на стене граффити с криво написанным «fuck you». В целом, с данным посылом он даже солидарен, но не суть. Их все равно интересовал не дом, а человек, который там по идее находился.

Эспер для них не представляет опасности, поэтому они не сговариваясь разделяются, чтобы осмотр дома занял меньше времени.

Внутреннее убранство его тоже ничем не удивило, Все та же грязь, паутины, заброшенность и затхлый запах плесени. В комнатах, в которые они заходили по пути не было ничего интересного, только обломки старой мебели и осколки стекла. Даже удивительно, что кто-то мог рассматривать подобное место даже как перевалочный пункт. Но уже в следующей комнате становится понятно – Дазай не ошибся.

В комнате от входа виднеются свежие следы обуви, оставленные на пыльном полу, и ведут они к старому матрасу, лежащему на полу. Матрас покрыт грязью и пылью, но на нем заметно, что еще недавно тут кто-то лежал. Рядом валяется пустая пластиковая бутылка и упаковка от еды быстрого приготовления. Возле окна собрано небольшой кострище из щепок и бумаги, вокруг него земля слегка потемнела от огня. Значит, пытался избавиться от документов, которые могли бы его скомпрометировать, да только было уже поздно. И видимо в итоге он сам тоже это понял. Так как из всех предметов обстановки в этой комнате в глаза бросался только поваленный навзничь стул. А над ним висящие уже давно окоченевшие ноги.

Чуя поднял глаза наверх к привязанной к потолочной балке веревке и глубоко вздохнул. Точно, отправлять их двоих был явный перебор.

– Дазай! Иди сюда, он тут.

Дазай не умер. Опять.

Последняя попытка осталась карминными росчерками на коже, вдоль вен, длинными полосами, заставляющими шипеть от боли, когда он промывал раны под проточной водой, то и дело морщась от неприятных ощущений. Его кровь была красной, такой же как у других людей, убегала в водосток ручьями, ничуть не отличаясь, и все равно казалась отвратительной. Мутной жидкостью, разливающейся по венам, напоминая о гнилости, той, что не увидишь случайно, если не заглянешь глубже в скопления артерий и капилляров, находя среди них источник заразы.

Всегда слишком много, каждый раз чего-то не хватало, чтобы дойти до грани и наконец её перешагнуть, бросив позади опостылевшие вещи.

Стать лучше, да?

Он знал, что не сумеет, но это и не было важно, давно перестало, представая перед ним уродливостью бытия. Пока Дазай старался, разве имело значение что-нибудь еще?

Моток бинта скользнул по свежим порезам, тут же пропитываясь кровью, размытыми пятнами, просвечивающими насквозь, словно пытаясь обнажить все то, что скрывалось внутри. Один оборот, за ним следующий, и вскоре на виду была только слепящая белизна марли, надежно зафиксированной у плеча. Там, под всеми этими слоями находилось то, что он предпочитал не видеть, ненавидя рубцы, следствия бесконечных неудач, запечатленных на полотне его тела.

Тошнотворная картина, от нее во рту появлялся кислый привкус, желание избавиться, содрав вместе с кожей, лишь бы оно не зудело так раздражающе, умоляя продолжать, довести до конца, позабыв о данных обещаниях, и проснуться где-нибудь очень далеко, может быть у моря, без пустоты, обернувшейся безразличием ко всему.

Жалкое зрелище, как ты ни посмотри.

Повернув кран, Дазай несколько долгих минут подарил своему отражению, скривил губы в бессмысленной улыбке, почти видя ответный оскал, насмешку с той стороны над новым днем, очередным провалом. Позади их уже скопилась огромная череда, будто он просто не был в состоянии добиться успеха даже в чем-то настолько элементарном как собственная смерть.

Что бы сказал на это Одасаку?

Улыбка потухла, замерла искаженным подобием, оставшимся кривить рот, когда он отвернулся, чувствуя сожаление. Не из-за попытки умереть, нет, об этом Дазай никогда не жалел, но о том разочаровании, что точно мелькнуло бы среди спокойствия полузабытого понимания. В такие моменты он становился себе еще более противен, чем обычно.

У раковины грязным ворохом валялись старые бинты, в мыльнице лежало недостаточно острое для плоти бритвенное лезвие, делать здесь было нечего, и Дазай ушел. Не оборачиваясь, прикрыл дверь ванной, пряча перебинтованные руки в светлом пальто, прочь из комнаты общежития, направляясь к агентству с опозданием на несколько часов, уже слыша про себя громкие возмущения Куникиды, что непременно раздадутся, стоит ему появиться на месте.

По лестнице на четвертый этаж, возвращаясь к привычной всем легкомысленности, лживым блеском отраженной на самом дне темных зрачков; веселью, вопреки всему не такому уж и наигранному, хрипящему в горле, едва он вошел внутрь, уже собираясь поприветствовать кого-нибудь в почти безлюдном офисе, где было двое, детектив и…

Дазай остановился. Уперся взглядом в широкую спину, спрятанную за бежевой тканью, рыжие волосы, кончиками уходящие под ворот полосатой рубашки, услышал голос, слишком знакомый даже спустя несколько лет, и захлебнулся тьмой. Густой и низменной злостью, едкой ненавистью мажущей в смехе, раздавшемся словно не от него, нарочито громко и дружелюбно, толкая вперед, все ближе к фигуре человека, которого он ни за что не простил бы.

— Рампо-сан, что это, — растянув обращение, Дазай улыбнулся. Пустой и пугающей улыбкой, подступая со словами, полными желчной приветливости, обернутой налетом жестокого радушия, — неужели новый клиент?

«Его зовут Осаму Дазай. Вы можете его найти?»

Ладонь прошлась по чужой спине, будто бы невзначай поднимаясь выше, к затылку, касаясь открытой кожи, что угодно, только бы избавиться от образа друга, позволяя неполноценному сработать. Тогда можно будет выяснить, кому понадобилось использовать единственного, кого Дазай не позволил бы, охраняя память о прошлом столь глубоко, что туда, оскверняя, не пролезли бы даже его собственные демоны.

Секунда, две, десять.

В нос ударил запах крепкого табака и острой еды, пряностей, всегда цепляющихся к Одасаку что бы он ни делал, неповторимая смесь, такой больше ни у кого не было, и это злило сильнее, доводя до откровенности, грубым вопросом вырвавшейся наружу вместе с тем, как они наконец встретились взглядами. Бескрайняя синева с холодом опустевших глаз. Всего мгновение прежде, чем он одернул чуть подрагивающие пальцы, так и не добившись своего.

— Ну и ну, кто же ты?

Неполноценный не сработал, и Дазай остался один на один с призраком, давясь своим же голосом, уже не обращая внимания ни на Рампо, ни на то, что сам трескался по швам, отказываясь верить.

Мертвые не возвращались, а он не прощал, и кто бы ни стоял перед ним, тот, несомненно, поплатился бы, проклянув день, когда решился на обман.