– Хорошо, – примирительно, хоть и не обязательно правдиво отвечает Горташ. – Пойдешь сама. Если сможешь.

У любого разумного существа есть свой предел выносливости, после которого говорить о разуме уже не приходится. Отчасти это зависит от видовых характеристик, отчасти от индивидуальных особенностей, но главное, когда этот предел перейден, возврата уже нет. Горташ тихо усмехается, когда окончательно уверяется, что Мелио пока еще не там. Она сейчас больше похожа на затравленного, запуганного зверя, чем на саму себя, и ее наивные хитрости он видит насквозь – но видит за ними и уцелевшую искру рассудка, мечущуюся сейчас между паникой, жаждой крови и ступором.

– Возьми себя в руки, Мел. Успокойся. – Он берет ее руки в свои, машинально поглаживает подзажившие после зелья сбитые костяшки, а потом осторожно прикладывает ее пальцы к своему лицу, раз уж в шоковом состоянии ей вдруг стал незнаком его голос. – Это я. Клянусь Черной дланью Бейна, я не знал, что ты жива. Если бы знал, пришел бы раньше.

  – Лорд Горташ, вы поосторожнее, – вклинивается Будж, встревоженный замаячившей перед ним перспективой вместо радостного освобождения Крессы от ее проклятого питомца прятать труп неуместно самоуверенного Избранного. – Тварь хитрющая, не смотрите, что полбашки нет. В прошлый раз прикинулась, что не дышит, я наклонился с зеркалом, а она как вцепится мне в горло! Про первое вскрытие я вам уже рассказывал, это ж надо, собственной кишкой... Не смотри на меня, ты! Я всё помню!

Насколько отвратительны миркулиту эксперименты жены, настолько же мало он сочувствует их объекту. Пара сельских хирургов из Нашкеля (Горташ по привычке вытянул в их прошлый разговор из Буджа всю его биографию, хоть она ему была и ни к чему) прошла долгий путь, чтобы оказаться там, где они оказались, но один из них продолжал врать себе.

– Вот что оно разговаривает, я не знал, – добавляет Будж, неубедительно приглушив в голосе визгливые нотки страха.

– Ты много чего не знаешь, а про ваши развлечения я почитаю потом на досуге, некогда мне сейчас, – равнодушно отвечает ему Горташ и закатывает глаза, понимая, что вылезать из своего угла Будж не планирует. – Подожди здесь. – Последнее снова обращено к Мелио и поэтому звучит мягче.

Когда между ним и подопытной, впервые за долгое время ничем не зафиксированной, да еще и зачем-то напоенной зельем исцеления, больше не стоит бейнит, который принял бы на себя первый удар, Буджу становится еще беспокойнее. Он неотрывно следит за ненавистной игрушкой Крессы, справедливо догадываясь, что она его ненавидит еще больше, чем он её… и совершенно упускает момент, когда Горташ, с незаинтересованным видом листавший записи, откладывает их и вынимает кинжал.

Для Горташа убийство – или необходимость, или символ силы и власти, но в любом случае не самоцель, и он уже давно не марает руки, если это можно делегировать кому-то другому. Но Будж настолько ему надоел своей болтовней, что Горташ убивает его с нетипичным для себя удовольствием, хоть и с типичной экономностью движений. На этом поле ему никогда не сравняться с дочерью бога убийств, да он никогда и не пытался, так что действует просто и надежно – ладонь закрывает рот, чтобы шум не привлек других свидетелей, кинжал перерезает сонную артерию, немного подергавшись, тело обмякает, и он опускает его на пол. На столе рядом быстро находится удобный молоток, с помощью которого можно привести труп в непригодный для посмертного допроса вид.

Закончив, Горташ стирает кровь с рук и лица платком, забирает журналы и возвращается к Мелио, чтобы взять ее под локоть.

– Ну что, пойдем, – не то приказывает, не то уговаривает он. – Отсидишься в безопасном месте, вылечишься, придешь в себя, и мы вместе подумаем, что делать дальше. – Содействие с ее стороны, строго говоря, не обязательно на данном этапе, но он все-таки пытается им заручиться.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Кажется, никогда не случалось дня, или ночи, когда Аид был бы доволен собственным сыном. Слишком своенравный и своевольный Загрей не мог, не хотел заниматься той рутиной, что навязывали отец, пытаясь сделать из принца подземного мира для начала хорошего работника. К счастью для юноши все его потуги были настолько плохи, что отец попросту уволил его, избавив от одной головной боли, но в наказание подкинув другую, отправив проверять собственные владения. Но у младшего Аида были свои планы, в которые не входили отцовские поручения. Узнавший о существовании целой оравы божественных родственников, восседающих на Олимпе, он загорелся идеей сбежать из мрачного подземного царства, невзирая на закон, гласивший, что сделать это невозможно. Вот и сейчас, уничтожая полчища проклятых, что намеревались вернуть принца домой по приказу Аида, Загрей преодолевал комнату за комнатой, унося с собой ценные находки, а порой и получая весточки от своих олимпийский родственников вместе с благословениями, в какой-то мере облегчающими продвижение. Не без труда, вооружённый Эгидой, в этот раз он сумел преодолеть Тартар и Асфодель.
Довольно серьёзно потрёпанный, но вышедший победителем из битвы с Гидрой, Заг впервые ступил на земли вечнозелёного Элизиума и не смог сдержать восхищённого вздоха. По сравнению с привычным окружением здесь и в самом деле был рай, но этих красот было не достаточно – принц продолжил свой путь, сталкиваясь с новыми опасностями, куда более серьёзными, чем в том же лавовом Асфоделе. Души прославленных воинов Греции, куда более подготовленные для битв, со всем рвением стремились показать младшему Аиду своё мастерство, не давая юноше стоять на месте.
Утирая с лица собственную кровь, норовящую залить глаза, он прошёл в очередную комнату, но вместо врагов он обнаружил неожиданно появившегося сводного брата.
- Я тоже рад тебя видеть, Тан. – невзирая на буйный характер, голос Загрея всегда оставался спокойным, - Но я уверен, что для тебя здесь не найдётся работы. - Едва заметно улыбнувшись, покрепче перехватил крепления щита и впился взглядом в воплощение Смерти, выжидая его следующий ход. Юноша прекрасно знал собственного отца и ответственный подход к работе блондина, но последний явно не стремился нападать.
- Имеет ли это какое-то значение? Я буду продолжать попытки, пока не смогу выбраться, нравится тебе это или нет. – Пожав плечами, Заг моментально напрягся, слыша донёсшийся до ушей уже знакомый звук – медленно, но верно, комнату заполняли недружелюбно настроенные души. - Как в старые добрые, да? – Усмехнувшись и не желая давать Танатосу фору, младший Аид ринулся в бой, стремясь уничтожить как можно больше противников. Пусть он не был воплощением самой Смерти, как некоторые, избавляться от агрессоров парень всё же умел. Стремительно перемещаясь от одного врага к другому словно молния (спасибо дядюшке Зевсу), разил врагов щитом, постепенно уменьшая их численность, но стараясь не подставлять под удар и без того израненное тело. Загрей не считал, скольких убил, не успевал, но чутьё подсказывало, что в этом соревновании победителем был всё же он. Как только последний копейщик пал под натиском Эгиды, принц подземного мира тихо усмехнулся, на лету подхватывая рукой небольшую бутылочку нектара, оставшуюся от несчастного.
- И всё же зачем ты здесь, Танатос? Мне казалось, у тебя есть более важные дела, чем попытки отговорить меня бросить свою затею. – Задумчиво подбрасывая в ладони бутыль, неторопливо приблизился к брату, а после с улыбкой протянул ему трофей.
- Считай это благодарностью за беспокойство и помощь… И взяткой. – Беззлобно усмехнулся, вновь стирая с лица кровь. И всё же Заг надеялся, что аспект Смерти не пойдёт по той же тропе, что и Мэг, и не попытается остановить силой – в такой схватке на успех Загрей и сам не стал бы надеяться.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Канун Хэллоуина в этом году удачно выпал на субботу — и у Момо были свои планы на утро этого дня.
Да только кто ж знал, что свои планы на выходной внучки были и у Сэйко.

Едва солнце занялось над горизонтом, экстрасенс собрала себя по частям и принялась окуривать квартиру табачным дымом и благовониями. Это был ее обычный ритуал перед Днем всех святых — временем, когда грань между мирами живых и мертвых истончается, и духи, добрые или не очень, могут заглянуть в гости.

Сэйко знала это лучше других. Для нее канун Хэллоуина был почти как обряд очищения — смесь буддийского О-Бон и западного Дня всех святых, только по-аясевски. Она считала, что именно в эту ночь нужно «перенастроить энергию дома»:

• окурить углы, чтобы ушли злые духи;

• выложить перед алтарем сладкие дары — чтобы добрые знали, что их помнят;

• и обязательно поставить у входа свечу, которая «приведет души обратно к свету, а всякую нечисть — отгонит».

Табачный дым клубился под потолком, смешиваясь с ароматом пало санто, ладана и кипариса. Сэйко, сидя на коленях, быстро шептала молитвы. Закончив, она резко распахнула дверь в комнату внучки и, сложив руки на груди, громко произнесла:

— Вставай, Момо! Хэллоуин на носу, а дом — как проходной двор для екаев!

Момо уже не спала: запах, пропитавший весь дом, любого мертвеца из могилы поднимет. Так себе ароматерапия, если честно. Хотелось бы вступить в перепалку, но она прекрасно понимала — спорить бесполезно. Тяжело вздохнув, Аясе опустила ноги на холодный пол и скинула одеяло с колен. Тонкими пальцами потерла глаза, стирая остатки недотертой туши.

— Что такое?
— Поезжай на ферму «Веселый Кабачок». Нам нужны тыквы. Да не перепутай — бери пряные, — отчеканила Сэйко. — Нужны именно они.
— Именно они? У них, может, гарантийный талон от екаев прилагается? Не все ли равно, чем украшать дом? — Момо удивленно изогнула бровь.
— Не все равно, — отрезала Сэйко и хлопнула ладонью по косяку. — Простые тыквы пустые — в них поселится кто угодно. А пряные растут на благодатной земле, впитывают силу солнца и отгоняют нечисть. Сколько тебе лет, а такие элементарные вещи приходится напоминать!

Момо едва заметно усмехнулась, стараясь не выдать раздражения. Сэйко в своем репертуаре — с утра уже полдома перекрестила на новый лад, теперь добралась до овощей. Еще немного — и начнет заряжать энергией микроволновку.
— Ладно, завтраком хоть накормишь?

Клюя носом в чашку с кофе, Момо достала из кармана телефон. Тащиться одной на другой конец города совершенно не хотелось. Где-то глубоко теплилась надежда, что Окарун сегодня не занят и сможет составить ей компанию.

Исходящее сообщение: Привет, не спишь?
Исходящее сообщение: А хотя если спишь — просыпайся. Поехали на ферму за тыквами. Бабушка объявила овощную мобилизацию.

Первая галочка показала, что сообщение доставлено. Вторая — где-то потерялась по пути.
Пока Окарун отвечал, Момо успела недовольно цокнуть языком, расковырять яичный желток вилкой и оттолкнуть телефон подальше — рука так и тянулась проверить, не заходил ли он в сеть.

Когда смартфон наконец завибрировал, Момо вздрогнула. Краем глаза глянула на экран и, едва не уронив солонку, подалась вперед.

Входящее сообщение: Куда? Во сколько? Нужен велосипед?

Улыбка сама собой скользнула по губам. За короткое время Момо и Окарун успели сильно сблизиться — настолько, что сердце каждый раз пропускало удар, едва он появлялся в поле зрения. Она уже не помнила, когда все начало меняться: когда их вечные перепалки превратились в игру, а колкие шутки — в флирт. Может, в тот момент, когда он впервые назвал ее малышкой.

Исходящее сообщение: Нет, не нужно.

Она встала, аккуратно поправила подушку на полу и бросила взгляд на часы.
До встречи — полчаса. Впритык, но успеет.

Буквально на бегу натягивая короткую черную юбку и белую объемную рубашку, Момо выскочила из дома, сверяясь с часами. Осталось двадцать минут — и опоздать она не могла. Воздух снаружи встретил прохладой и запахом мокрой листвы. Город дышал осенью — лениво, хрипло, с примесью дыма и пряностей из ближайшего киоска. Момо шумно втянула носом воздух, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

Сумка стукнулась о бедро, когда она ускорила шаг, выискивая такси взглядом — ни одного свободного. Часы на телефоне беспощадно отмеряли минуты. Семнадцать. Пятнадцать. Четырнадцать.

Она почти бежала. Белая рубашка хлопала на ветру, юбка липла к ногам, а волосы вырывались из-под резинки и путались. Если бы не желание выглядеть лучше обычного, она бы предпочла джинсы. На углу улицы в нос ударил запах жареных каштанов. Старик у киоска с тыквенными пирожками кивнул ей, будто видел каждое утро. Момо машинально кивнула в ответ, но мысли были далеко — где-то между железнодорожным вокзалом и юношей, на встречу к которому она спешила.

На перроне будет шумно: объявления о поездах, детский смех, лай собак. Она уже представляла, как он стоит, опершись на поручень, с наушниками, болтающимися на груди. Как поднимает взгляд — и едва заметно улыбается. И как этот взгляд будто пробивает в ней дыру — ровно в том месте, где раньше было спокойно.

Поезд уже слышно — отдаленный рокот приближается.
Момо останавливается, выдыхает, приглаживает волосы. На миг закрывает глаза. Еще пара минут — и она спустится на платформу, увидит его и, возможно, скажет что-то глупое вроде:
«Че, один тут отдыхаешь?»

Она достает телефон, набирает короткое сообщение и, не успев подумать, отправляет:

Исходящее сообщение: Я уже почти у станции. А ты?

Когда с месяц назад появился контракт на перевозку груза из Антивы в Вольную Марку, Лис согласился, не раздумывая. Он любил бывать на родина даже проездом, а если удавалось убедить капитана причалить близ Оствика, то такой день можно было считать счастливым.
Сейчас же, когда Хоксворт сам прокладывал маршрут следования, было бы удивительно не найти бриг, выдающий себя за торговое судно, в порту. Пока остальная команда занималась пополнением запасов или кутежом, сам марчанин, прихватив пару матросов, наведался в кузницу, где ныне трудились его родные братья. Для них он был всего лишь не очень частым, но крайне щедрым покупателем, что, помимо прочего, каждый свой визит скупал и все фрукты в лавке их пожилой матери. Искателя такой расклад полностью устраивал — так, в какие неприятности он бы не вляпался, его семье ничего не будет угрожать.
Вернувшись с несколькими ящиками всякого и увидев радостную реакцию кока на всё это разнообразие, Хейден прихватил пару спелых красных яблок и уже было собрался приступить к дегустации, как кто-то из матросни его окликнул.
— Что там опять? — проворчав, он всё же вышел навстречу двум визитёрам, видок которых оставлял желать лучшего — парочка явно провела много времени в дороге, а судя по осунувшимся лицам, спать им если и приходилось, то чутко и довольно мало. Услышав имя адмирала Армады Удачи, брюнет лишь вопросительно вскинул бровь, делая вид, что понятия не имеет, о ком речь, но когда в его руки попало письмо, всё встало на свои места.
— Шевелитесь, бездельники, скоро отходим! — Отдав команду своим людям, Лис повёл парочку на палубу, где удалось спокойно обсудить цену вопроса и в конечном итоге договориться на удобные для всех условия. Хотя учитывая состояние визитёров, они явно были согласны на всё, лишь бы поскорее убраться подальше от этих мест.
— Должен предупредить, что мы не пассажирское судно, поэтому роскошных спальных мест не ждите, как и блюд в меню. — Беззлобно усмехнувшись, брюнет бросил собеседникам те самые яблоки, что так и держал в руке весь разговор, после чего кивнул, приглашая следовать за собой.
— Примерно через полчаса мы покинем порт, а пока я проведу для вас экскурсию и познакомлю с прекрасными людьми, чьи рожи вам придётся видеть ближайший месяц, если погода будет нам благоволить. — Тон пирата сочился неподдельным добродушием, а на губах играла лёгкая улыбка.
— Начну с себя — капитан Хоксворт, к вашим услугам. Вот этот рыжий здоровяк — он указал рукой на высокого мужчину с рыжей аккуратной короткой бородкой, заплетённой в косу, и с такого же цвета густой копной волос, доходящей до середины спины. — Старший помощник Дрейк. Если вдруг возникнут какие-либо вопросы или проблемы, можете обращаться к нему. Если необходима помощь лекаря, то стоит обратиться к Эйлин, её вы найдёте в трюме и сразу узнаете, только мой вам совет — не соглашайтесь, если она вдруг решит попросить вас помочь с каким-нибудь исследованием. — Продолжая свой рассказ, он вместе с попутчиками спустился в трюм, визуально поделённый на несколько секций. Помимо обширного склада здесь был небольшой лекарский отсек, где недавно упомянутая эльфийка занималась смешиванием эликсиров, большая спальная зона, где отдыхала остальная команда, и некое подобие отгороженной комнаты с парой крепких гамаков и тумбой для вещей, прикреплённой к полу и стене.
— Располагайтесь здесь. Камбуз вы найдёте на палубе, гальюн — на носу. Если имеются вопросы или пожелания, то я готов выслушать.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

После ареста Сергея Разумовского хотелось надеяться, что Санкт-Петербург вздохнет спокойно.

Модернизация судебной системы успешно завершилась — законодатели, на удивление, постарались учесть все риски, чтобы ситуация с Чумным Доктором не повторилась. В городе стало безопаснее, а Игорь Гром, несмотря на отмену, вновь набирал популярность и был любим обществом. Она точно знала — теперь все будет иначе…

…если бы не новые резонансные убийства, от которых дрожь по коже.

Каратель называл себя последователем Анубиса — бога Древнего Египта, который судил и провожал усопших в их последний путь. И, судя по кадрам с места убийств, которые попали ей в руки, проводы были далеко не цивильными. Глядя на них, хотелось сказать: «ой, мама, весело». Истерзанные тела, вырезанные внутренности… Судмедэксперты сходились на том, что орудовал опытный человек. Раны были не рваные, а ровные. Кто-то вырезал людей с точностью ювелира.

Полиция была в замешательстве — Игорь с Димой пропадали в участке денно и нощно. Юля изредка заглядывала к ним с горячей едой и напитками, надеясь как-то вклиниться в калейдоскоп шавермы и подпитать мужчин более сбалансированной едой и, конечно же, получить более подробную информацию.

Несмотря на запрет Грома вмешиваться, она вела собственное расследование: читала, что пишут люди в соцсетях и каждый раз закатывала глаза от конспирологических теорий. Однако, одна статья вызвала особый интерес. Автором выступал криминальный журналист, сделавший себе имя в середине 90х — Алексей Прищуров. Он был известен по программе «Криминальный час», где обозревал жесткую чернуху. Главным его делом, судя по материалам, было дело Анубиса. И тут Юля почувствовала, как от перевозбуждения покалывают кончики пальцев.

В своем материале Прищуров расписывал про банду Анубиса, которая в 90-е навела немало шума в Санкт-Петербурге: один за другим в разных частях города находили убитых криминальных авторитетов. Сначала казалось, что это война конкурентов, но чем дальше заходило дело — тем хуже становилось. Стало понятно, что здесь работают культисты. Прищуров, подобно Пчелкиной сейчас, вел собственное расследование — у него даже остались видеозаписи. Однако, в тексте не было указано, готов ли он поделиться ими. Также не было указано контактов журналиста.

Юля оторвалась от ноутбука и, подпирая кулаком подбородок, задумалась. Журналисты старой закалки, в особенности криминальные, очень трепетно относятся к своей безопасности — это заметно по тому же Алексею, информации о котором в сети с гулькин нос. Найти его поможет только полиция, но если Юля расскажет об этом Игорю — он лишь отмахнется, посчитав, что опыт прошлых лет вряд ли ему поможет. В конце концов, это же не следователь, который вел это дело, а всего лишь журналист. К ним у Игоря отношение сомнительное — удивительно, как Юля вовсе смогла завоевать сердце майора.

Второй человек, который может ей помочь — Дима.

«Ну, конечно, Дима», — хлопает она себя по лбу. Напарник Грома более сговорчивый. Он, напротив, готов проверить любую теорию и носом рыть землю, лишь бы докопаться до истины. Потянувшись к телефону, Юля ищет в мессенджере чат с Димой и пишет ему.

Не дожидаясь ответа Дубина, Юля начинает собираться — ей всего-то надо натянуть джинсы, а футболка сойдет и домашняя. Благо, на ней нет жирных следов и выглядит она, в общем-то, вполне себе цивильно. Сверху все равно будет пальто и шарф — никто ничего не поймет. Уже в дверях телефон вибрирует в ответ — хочется верить, что это ответил Дима. Доставая смартфон из кармана пальто, она выдыхает. Он.

Наспех она пишет другу, что встретятся на «их» крыше — там, где чаще всего они находятся втроем. Ей бы хотелось поговорить с Димой наедине — без Игоря и остальных. И, желательно, без лишних глаз и ушей. Пчелкина хочет первой проверить теорию двух Анубисов, чтобы затем выдать эксклюзив.

От дома и участка к месту, где они собрались встретиться, добираться примерно одинаковое количество времени — если повезет, то приедут вместе. Выходя за порог, она закрывает дверь на один оборот и чуть ли не бегом спускается по лестнице, ежась — дом старый и при непогоде сыреет. Затхлость и легкий запах плесени ощущается даже в парадной — вероятно, дело в неработающем отоплении. Благо, что в квартирах таких чудес нет, иначе она уже давно уговорила бы Игоря переехать.

Стоя на крыльце дома, она подставляет руку — на нее падает несколько небольших капель. Как всегда моросящий дождь, как всегда завывающий в трубах ветер. Петербург не меняется. Поправляя шарф, она медленно втягивает носом влажный воздух и направляется в ближайший проулок — козьими тропами она доберется быстрее, чем на метро или автобусе.

В дверях парадной Юля встречает Диму. Несмотря на недосып, выглядит он вполне себе жизнеспособным — и уж точно не похож на табуреточного бубнилу Игоря. Она тепло улыбается другу и протягивает ему картонный стаканчик с американо, захваченный в кофейне по пути. Хотя, думается ей, что кофе скоро польется из ушей стража правопорядка.

— Привет, — приобнимая его, тихо произносит она, — извини, что вытащила в эту сырость, но мне нужно было поговорить с тобой наедине. Кажется, я нашла зацепку, которая поможет в расследовании, но сначала мне нужно все проверить. Я думаю, что ты сможешь помочь.

Уже на крыше Юля показывает Диме статью Прищурова — перед тем, рассказать о своем плане, ей хочется, чтобы полицейский внимательно изучил материал журналиста и выслушать его теорию — сходятся ли они в том, что нужно обратиться к старожилу, который застал нечто похожее с несколько десятков лет назад?

Доран не торопит. Держится на почтительном расстоянии, стоя напротив Дивии Шарма. Позволяет себе вольность — прислониться спиной к колонне возле края сада в ее внутреннем дворике, скрестить руки на груди. Взглядом внимательно изучает как и саму девушку, так и ее реакцию.
Кайрас писал ему регулярно. Рассказывал о жизни в Калькутте, про работу шахт и добычу драгоценных камней. Дело этой семьи до сих пор обеспечивает всю Дюжину драгоценностями, позволяя подчеркивать статус в лучшем виде.

Его собственный кинжал, подарок Кайраса ему на свадьбу, тому подтверждение. Рукоять, которая заканчивается головой льва. Ножны, щедро усыпанные аметистами. Даже не оружие — больше декорация для демонстрации статуса, но по прямому назначению тоже годится. Этот кинжал еще ни разу не пробовал крови. Если Рита-Шива не ошибается и в этот раз, у него будет шанс.
“Сегодня”, — отрешенно думает Басу, не отводя взгляда от юной госпожи. Как она все же еще молода и неопытна! Совсем не умеет скрывать эмоции.

На лице же Дорана ничего не читается, кроме легкого любопытства. Пусть он знает, что сейчас с Дивией они точно думают об одном и том же человеке.
Ни единого письма, приходящего в Клифаграми на его имя, Доран не выбросил, складывает в своем кабинете в шкатулки, и они красуются на полках. Письма Кайраса теперь особенно ценны…

Оружие в руках его младшей сестры Кайрас отдал Дорану после того, как погибли его родители. Он уже не смог с ними биться бок о бок — пришлось принять на себя роль главы семьи и стать опекуном для младшей сестры. Дивия тогда еще была ребенком, они ведь с двойняшками ровесницы, если Доран ничего не путает.
Кайрас все равно не смог бы перевернуть исход сражения, а то и сам бы погиб куда раньше — не пять лет назад, а семнадцать. Вероятно, взяв на себя ответственность, он выторговал эти годы у Богини, отсрочка перед тем, как попасть в сансару.

Зато его сестрица… Теперь выросла и даже стала главой семьи. Доран с трудом прячет ухмылку, чтобы не представлять, как перекосило иные семьи в Дюжине от такого поворота. Как же так, еще одна баба во главе рода, мало Басу, да? Придурочные глупые шовинисты. Если женщина на позиции лидера их так унижает, значит, в них нет ничего, что они могли бы ей противопоставить.
Значит, сами из себя ничего не представляют, раз боятся, что женщина может оказаться лучше них.

Доран никогда не ощущал себя неполноценным из-за того, что в его семье принято иначе. Напротив, позиция младшего наследника куда удобнее и привлекательнее. Он может помогать Видии, направлять ее, поддерживать. Такой же выросла Сарасвати и примет на себя ту же роль, когда во главе семьи Басу встанет Радхика.
Статус почетный, но в это время — не удавка на шее, не кандалы на запястьях. Ты занимаешь высокое положение и свободен. Он принял на себя эту роль, отыскал в ней плюсы. Даже в том, что ему пришлось жениться и отправиться в родовое гнездо, он тоже их нашел. Пусть это перевернуло всю его жизнь — лучше, чем быть мертвым.

Он уже собирается уходить. Оставить Дивию наедине с мелкой памятью о близком человеке, которого она потеряла. Рана, которую залечить наверняка трудно такой, как ей. Потерять сначала родителей, потом старшего брата?
Возможно, жестоко было бросать ей в лицо ту резкую правду, но как иначе еще она может проснуться?

В момент, когда он едва ли отделяется от колонны, госпожа Шарма нарушает молчание. Намек на улыбку едва успевает появиться на его лице — умная девочка, да, не просто так, но тут же Басу едва ли не давится воздухом при вдохе. Любопытный взгляд сменяет недоверчивый. Ему же не послышалось?

— Вы сейчас серьезно, Дивия? — как бы не хотелось скрыть раздражение в голосе, а не получается. Он все же отделяется от колонны, делает пару шагов вперед и снова смотрит на нее сверху вниз. Протягивает руку, чтобы накрыть ее ладонь, сжимающую рукоять.
— Это оружие, — продолжает Доран уже тише и без намека на свой обычный ленивый и снисходительный тон. — То самое оружие, которым Кайрас защищал наши земли, вашу жизнь и нашу независимость. В руках с этой кхандой он сражался насмерть, в том числе и ради вас. И вы предлагаете просто повесить его на стену?..

Доран шумно выдыхает сквозь с зубы, усилием воли унимая негодование, что бурлит в груди и вынуждает гореть легкие. Убирает ладонь и отходит на шаг, снова смотрит на Шарма снисходительным взглядом. Немного сочувствующим — уже не ее горю, а ей самой.
— Я ведь только что вам сказал - я хочу, чтобы вы проснулись. Не вы ли, госпожа Шарма, передали на собрании информацию от господина Вайша про новое нападение? Или вы так уверены, что в этот праздник вам ничего не угрожает? — он усмехается.

У мужчин из рода Басу нет такой сильной связи с Махакали, как у женщин. Нет способности ведающих, как у Дубеев или Тхакуров. Но это вовсе не значит, что они ни на что не способны. Дурное предчувствие и такое же настроение не оставляет Дорана Басу с самого утра. Поэтому он приехал сюда. Об этом они говорили с Камалом. Тот никогда не отмахивался от подобных «навязчивых идей» своего друга. Выслушал и предложил стратегию, как в старые добрые времена.
Как же все-таки приятно вернуться в Калькутту, в самую гущу подковерных интриг особо обнаглевших семей, чтобы снова щелкнуть их по носу и поставить на место!
Да, определенно, он скучал.

— Или, — отрезает он, уже снова возвращая себе возможность слегка потешаться над ее растерянным видом. — Вы же прекрасно знаете, зачем я его вам дал, Дивия. Пусть вам пришлось взять на себя ношу управления семейными делами и бороться за свое заслуженное место по праву, а потом оправдать доверие Камала и моей сестры, но неужели вы совсем не скучаете по езде верхом или тренировкам с кинжалом? Неужели действительно забыли эти ощущения свободы и силы?
Его губы трогает усмешка, он смотрит в темные глаза девушки, снова приближаясь к ней вплотную. Ну же, драгоценная госпожа, вспомните, кем вы были! Если хотите жить.