Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?

Мысль о скором отъезде всегда заставляла Карлайла внимательнее смотреть на города, словно предчувствие расставания возвращало вещам ту ясность, которую исподволь стирала привычка. Пока он жил здесь, Колумбус оставался очередным человеческим пристанищем — улицами, больничными коридорами, знакомыми лицами и именами пациентов, аккуратно уложенными в память рядом с тысячами других имён, однако стоило принять решение, что вскоре придётся исчезнуть, как дождь на мостовой, тусклая вывеска аптеки напротив и даже тонкая трещина на деревянном подоконнике приобретали странную ценность вещей, уже начавших превращаться в воспоминание.

Так происходило не впервые, и Карлайл давно перестал удивляться этой маленькой жестокости бессмертия. Он мог прожить среди людей несколько лет, иногда дольше, если обстоятельства складывались удачно, однако рано или поздно кто-нибудь начинал замечать то, чего замечать не следовало. Сперва удивлялись тому, что молодой доктор совершенно не изменился со времени первого знакомства, затем припоминали дату, случайно находили старую фотографию или просто однажды задерживали на нём взгляд чуть дольше обыкновенного, пытаясь совместить собственную память с лицом, на котором время не оставило ни одной убедительной отметины.

Человеческое старение складывалось из мелочей, которые люди редко замечали в себе до тех пор, пока зеркало внезапно не предъявляло итог: серебряная нить в волосах, усталые гусиные лапки возле глаз, чуть более осторожный шаг, привычка щуриться над мелким шрифтом. Именно этих мелочей Карлайл изображать не умел. Он научился менять имена, документы и биографии, говорить с нужным выговором и никогда не демонстрировать ни силы, ни скорости, ни знания вещей, которых мужчина его наружного возраста знать не должен, однако время упрямо отказывалось сотрудничать с его обманом. Поэтому скоро придётся уехать снова, и, хотя сам отъезд ещё не был превращён в конкретную дату, Карлайл уже незаметно для себя начинал прощаться с городом.

За окном темнел осенний вечер. Мелкий дождь висел в воздухе почти невидимой взвесью и покрывал мостовую влажным блеском, в котором расплывались огни редких фонарей. В кабинете пахло карболовой кислотой, бумагой, крахмалом и мокрой шерстью чужих пальто. За дверью больница жила той приглушённой вечерней жизнью, когда дневная суета уже отступила, но тишина всё ещё оставалась невозможной. Карлайл заканчивал записи после обхода, ведя пером по бумаге ровным, почти каллиграфическим почерком, когда в коридоре послышались быстрые шаги, замедлившиеся у его двери. Последовал осторожный стук, после которого на пороге появилась дежурная сестра, державшая перед собой папку.

— Доктор Каллен, я думала, вы уже ушли, — произнесла она, и усталость, лежавшая в её глазах тонкой серой тенью, не помешала им чуть заметно оживиться при виде него. Карлайл поднял голову от бумаг и на мгновение задержал взгляд на её лице. За последние месяцы он достаточно хорошо изучил подобные оттенки человеческого поведения, чтобы понимать разницу между простой дружелюбностью и тем особым вниманием, которое молодые женщины иногда старались спрятать под профессиональной вежливостью.

— Как видите, я оказался недостаточно предусмотрителен, — ответил он с лёгкой улыбкой, промокнул перо и отложил его в сторону. Сестра приблизилась к столу, однако папку не отдала сразу, словно позволив себе ещё несколько секунд под совершенно законным предлогом.

— Или слишком трудолюбивы, — заметила она, уголки её губ дрогнули, а затем она добавила уже тише: — Хотя это, кажется, ваша постоянная болезнь. — Комплимент был достаточно невинен, чтобы его можно было принять буквально, и достаточно прозрачен, чтобы Карлайл не мог не заметить второго смысла. Подобные ситуации случались с ним не впервые. Человеческая внешность, которую он сам никогда не считал заслугой, неизбежно привлекала внимание, а необходимость жить среди людей научила его искусству мягко уклоняться от этого внимания так, чтобы никого не унизить и ничего не поощрить. Поэтому он сделал именно то, что делал всегда: понял и сделал вид, что не понял.

— Полагаю, с болезнями мне действительно следовало бы разбираться лучше, чем большинству, — отозвался Карлайл, и выражение его лица осталось столь доброжелательно-невозмутимым, что сестре пришлось бы самой решить, услышал ли он намёк. Она тихо рассмеялась, покачав головой, после чего наконец протянула ему папку.

— Тогда, боюсь, у меня для вас ещё один случай. Девушку привезли с фермы неподалёку. Упала с дерева и повредила ногу. Семья сначала искала своего врача, но его сегодня нет в городе, поэтому добрались до нас только сейчас. — Развлекательная лёгкость мгновенно исчезла из внимания Карлайла, уступив место привычной врачебной собранности. Он принял папку, но прежде чем открыть её, посмотрел на сестру.

— Сознание после падения теряла? — спросил он, и в голосе уже не осталось ничего, кроме спокойного делового внимания.

— Насколько мне известно, нет, — ответила она, слегка нахмурившись, вспоминая услышанное. — Жалуется в основном на ногу. Видимой раны я не заметила, но она сильно отекла. Я велела пока её не трогать.

— Правильно сделали.

Сестра чуть выпрямилась от сдержанной похвалы и позволила себе ещё одну улыбку.

— От вас это почти признание в любви, доктор Каллен.

Карлайл посмотрел на неё с тем мягким недоумением, которое было слишком безупречно, чтобы быть искренним.

— Боюсь, профессиональная благодарность значительно менее интересна.

— Вы безнадёжны. — Она вздохнула с нарочитым разочарованием.

— Мне и это прежде говорили, — спокойно согласился он, открывая папку. На этот раз сестра рассмеялась уже откровеннее, однако не стала продолжать игру.

— Палата в конце коридора, слева. И, доктор Каллен…

Он вопросительно поднял глаза.

— Вы ведь действительно собирались сегодня уйти раньше, — напомнила она, теперь уже без кокетства, с обычной человеческой заботой, которую Карлайл всегда находил трогательнее, чем следовало бы. — Хотя бы иногда вам нужно отдыхать. — На мгновение ему почти захотелось улыбнуться шире. Отдых был одной из тех человеческих необходимостей, которые он имитировал исключительно ради правдоподобия: сон, усталость, постепенное истощение сил существовали для окружающих, но давно перестали иметь отношение к нему.

— Я постараюсь запомнить ваш совет, — пообещал Карлайл так серьёзно, будто действительно рассчитывал воспользоваться им. Сестра бросила на него взгляд, ясно свидетельствовавший, что обещанию она не поверила, и наконец ушла, оставив дверь прикрытой. Карлайл опустил глаза на карточку. Эсми Энн Платт, шестнадцать лет. Семья жила на ферме неподалёку от Колумбуса. Падение с дерева закончилось повреждением ноги, и предварительная запись предполагала перелом. Несколько строк повторяли то, что он уже услышал, однако его взгляд почему-то задержался сначала на возрасте пациентки, затем на причине травмы.

Шестнадцатилетняя девушка и дерево составляли сочетание, несколько противоречившее тем представлениям о благонравии, которые общество уже должно было начать предъявлять к мисс Платт. Карлайл видел достаточно человеческих семей, чтобы знать, с какой непостижимой настойчивостью девочек, едва успевших выйти из детства, начинали учить занимать в мире меньше пространства, чем им хотелось: говорить тише, смеяться сдержаннее, не спорить без необходимости, не пачкать платье и постепенно отказываться от всего, что ещё недавно считалось естественным лишь потому, что теперь им надлежало становиться молодыми женщинами. Разумеется, одна строчка в медицинской карте ничего не рассказывала о характере Эсми Платт. Возможно, ветка находилась совсем невысоко, возможно, существовало самое прозаическое объяснение, и делать выводы из одного дерева было бы столь же нелепо, как ставить диагноз по цвету чернил. Карлайл слишком долго лечил людей, чтобы доверять рассказам о них больше, чем им самим, однако лёгкое любопытство всё-таки возникло.

Он закрыл папку и вышел в коридор. Больница окружила его приглушёнными голосами, запахом лекарств, влажной одежды и тем другим запахом, который обычный человек замечал лишь тогда, когда кровь становилась видимой. Карлайл ощущал её постоянно: за стеной у мужчины после операции постепенно выравнивался пульс, несколькими дверями дальше ребёнок всхлипывал после обработки рассечённой кожи, а этажом ниже сердце пожилой женщины сохраняло неприятную нерегулярность, отмеченную им ещё во время дневного обхода. Когда-то подобная близость человеческой крови была для него пыткой, теперь она превратилась в часть работы, подобно шуму дождя или скрипу колёс по больничному полу. Жажда не исчезла и не стала менее настоящей; природа Карлайла не преобразилась вслед за его убеждениями и не вознаградила его за века воздержания милосердным равнодушием к человеческой крови. Просто между желанием и поступком за долгие годы выросло пространство, целиком принадлежавшее воле, и именно там он построил всё, чем был теперь.

В каком-то смысле медицина оказалась самым нелепым и одновременно самым естественным выбором для вампира, решившего не убивать людей. Карлайл добровольно окружил себя тем, чего должен был избегать, превратил собственное искушение в предмет заботы и год за годом заставлял хищную часть своей природы уступать знанию, привычке и состраданию. Когда-то ему казалось, что со временем сопротивление станет лёгким; позднее он понял, что лёгкость вообще редко имеет отношение к нравственности. Если в нём и оставалось нечто человеческое, оно заключалось не в отсутствии тёмного желания, а в способности снова и снова выбирать, какое место это желание получит в его жизни.

Перед нужной дверью Карлайл замедлил шаг. За ней билось человеческое сердце, и ему не требовалось прислушиваться. Вместе с ровным ритмом в памяти снова возникли слова карточки: шестнадцать лет, ферма, дерево, повреждённая нога. Ничего необычного, напомнил себе Карлайл и открыл дверь. Комната была небольшой и слишком светлой для позднего часа. Белая простыня, металлическая спинка кровати, столик с приготовленными инструментами, таз с водой, сложенные полотенца и чёрное окно, отражавшее внутренний свет, создавали ту безликость больничного пространства, которая одинаково могла казаться и успокаивающей, и беспощадной.

Карлайл всегда особенно остро чувствовал, насколько многое врач получает от пациента заранее: право задавать неприятные вопросы, прикасаться к телу, причинять необходимую боль и входить в те границы, которые вне больничной палаты были бы неприкосновенны. Он никогда не относился к этому доверию как к чему-то, автоматически причитающемуся человеку вместе с медицинским образованием. Переступая порог, мужчина словно оставлял за дверью большую часть собственной биографии. Его взгляд сначала остановился на Эсми, затем естественно переместился к повреждённой ноге.

Профессиональная привычка мгновенно отделила необходимое от всего прочего. Ещё до прикосновения Карлайл отметил положение конечности, выраженность отёка, состояние кожи и отсутствие очевидной открытой раны; ничто не указывало на то, что кость прорвала ткани, хотя окончательные выводы требовали более внимательного обследования. Он подошёл ближе.

— Добрый вечер, мисс Платт, — произнёс Карлайл, и спокойный голос прозвучал негромко, словно он сознательно не желал добавлять к чужой боли ещё и врачебную суету. — Меня зовут Карлайл Каллен. Врача, к которому обычно обращается ваша семья, сегодня нет в городе, поэтому я осмотрю вашу ногу. — Он не стал уверять, что всё непременно окажется хорошо. Люди произносили подобные обещания удивительно охотно именно тогда, когда ещё не могли знать, имеют ли право на уверенность, а Карлайл предпочитал не утешать ложью даже ради нескольких спокойных минут. Вместо этого он чуть наклонился к повреждённой конечности, продолжая говорить прежде, чем коснуться её. — Я постараюсь быть осторожным, однако мне придётся проверить место повреждения. Если какое-либо прикосновение окажется особенно болезненным, скажите мне сразу. — Только после предупреждения он положил пальцы немного выше заметного отёка. Прикосновение было почти невесомым и, как всякое прикосновение его рук, неестественно холодным. Карлайл давно привык к температуре собственной кожи и вспоминал о ней главным образом в подобных обстоятельствах, когда чужое человеческое тепло особенно ясно напоминало о том, чего в его теле больше не существовало. Согреть руки одной силой воли он не мог, поэтому оставалось лишь надеяться, что прохлада будет списана на осеннюю погоду или холод больничного помещения. Его пальцы медленно прошли вдоль ноги, осторожно исследуя участок выше предполагаемого перелома. Давление оставалось минимальным. Карлайлу не требовалось грубо прощупывать ткани, чтобы различать мельчайшие изменения их плотности и расположения, однако свои способности приходилось удерживать в пределах правдоподобия, двигаясь так, как двигался бы очень внимательный человеческий врач. — Мне сообщили, что Вы упали с дерева, мисс Платт. Постарайтесь вспомнить, как именно вы приземлились, — продолжил он, переводя взгляд от ноги к пациентке. — На ступню, на бок или, возможно, сначала ударились чем-нибудь ещё. Если после падения болело что-либо помимо ноги, даже если сейчас это кажется незначительным, мне необходимо об этом знать.— Его пальцы вновь двинулись вдоль повреждённой конечности, проверяя границу отёка и положение суставов, а внимание при этом оставалось разделённым между тем, что чувствовали руки, и тем, что должна была рассказать сама Эсми.

Кусачий стылый мороз стал почти что привычным, понятным, голодным, словно мелкий грызун, подчативающий кривыми острыми зубами, без возможности отогнать или спугнуть. Сухой мороз кусал на открытые щеки и переносицу, которую никак не обмотать шарфом, оставлял красные пятна на бледной коже, скучающей по солнцу - Лейн уже почти и забыла, какое оно - солнце. Горячее, душное, припекающее кожу до нервной раздраженной чесотки. Дома - в том доме, которого больше не существовало - солнце было главным ее противником, от которого она пряталась за плотными блекаут шторами и под гудящим кондиционером, скрываясь от зноя улиц и той жизни, нормальной, понятной, приевшейся. В этом же месте, разрушенном и пожранным морозом все казалось куда как более чужим, но при этом куда как более понятным.
В перебитых окнах, заткнутых тряпками и старыми, отныне ненужными газетами, медленно колыхнулся собственный силуэт - черный базальт отражающей поверхности выхватил закутанную в шубу фигуру, всколыхнул тонкие движения руками, поворот головы, когда попыталась рассмотреть хоть что-то в грязных очертаниях собственной новой жизни.
Ротков внимал своей святой только тогда, когда она, закутанная в белый саван, возносила руки к арочнообразным сводам собора, когда говорила громко и уверенно, когда шелестели крылья бессмертных по обе стороны при движениях и Каин отворачивался от толпы, чтобы закатить глаза поближе к потолку от каждой последующей строчки, произведенной под запись с Донован. Людям нужен контроль, людям нужна надежда, людям нужно, чтобы кто-то подумал за них, потому что сами они думать устали.
И Лейн, если честно, тоже устала.
Просыпаясь в кровати, обложенная плотными одеялами, ведь печку во время сна никто не растопит; растирая ладонями раскрасневшиеся щеки и чувствуя сухость, от которой сдавливает абсолютно все под кожей, отгоняя невольную мысль, что убила бы за любой увлажняющий крем средней паршивости. Никаких салонов тут пока не намечалось, а если бы и появился, пришлось бы драться с Анной за возможность первой туда вскочить и никакой статус святой бы не помог здесь, ней с не уж точно.
Под ногами хрустела поземка, мелкими сизыми крошками скрипела под каблуком сапога, выбиваясь из под вздувшейся каменной кладки главной площади. Людей становилось больше, голоса становились громче. Чужое ворчание на погоду, смешанное с тихими перешептываниями о том,  что будет дальше и что недавно черные крылья проклятых тварей видели слишком близко от крыш дальних городских домов. Люди бурлили недовольством, отчаяньем, Лейн отчетливо ощущала, как в них говорит недовольство, как кричит под ребрами гнев, как медленно перекатываются червяки зависти и распускается цветами жадность.
Чужие грехи оседают где-то в горле вязким противным комом и приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать закрадывающееся пеленой очередное наваждение.
  Она здесь не для этого.
Если честно — вообще не понимала, для чего она здесь.
Донован хлопнула в ладоши, объявила очередной виток их плана по выживанию, в котором Лейн отведена фигура, размахивающая букетом под алтарем и все согласились без попыток оспорить, потому что спорить с Донован и ее железной безапелляционной логикой бесполезно. А после она лежала в кровати, пока вокруг нее появлялись лица - возмущались, ворчали, разводили руками и в каждом их слове было лишь одно.

Ты же понимаешь, что иначе нельзя.

Нельзя струсить, нельзя все оставить, нельзя убежать в темную пелену между колючих сосен, чтобы там поймали волки или просто провалилась в какую-то дыру всем назло и супротив великих планов тех, кто лепил этот мир. Для той, кто постоянно оказывается в самых безвыходных ситуациях Лейн слишком отчаянно хотела жить. С этой болью, с этим гулким осознанием безысходности, с впивающимися в кости сомнениями и отчаянием, но все-таки жить.
Силуэт Одри она заметила сразу, знакомая из прошлой жизни стояла среди людей слишком… спокойно. Не пригибая плечи к тяжелой земле, не пытаясь укутать себя плотнее слоями одежды, словно жестокий хлесткий мороз обходил ее стороной, огибая и не позволяя себе нападать на кого-то, отмеченного знаком нового властителя всего.
Ее будущего мужа.
Пришлось подавить истеричный смешок, что зашелся хрипом у самого горла, понятие семьи у нее всегда было не то чтобы особо правильным, искаженным, по мелким разбитым осколкам того, что пыталась выгрести из своей памяти, пуская кровь гулким воем потери и застрявшего горя. Такое теперь у каждого здесь есть,  смерти и лишения оторвали кусок от каждого, каждому поставили свою метку, разбавив печалью и апатией.
— Здравствуй, Одри. — Лейн моргнула, рассматривая чужие пальцы на собственном плече. Где-то в закромах сознания что-то подсказывало, что старым знакомым стоит улыбаться, но, признаться, она никогда не умела вот так - нормально. Мимикрировать под нормальное человеческое, сейчас казалось уже и не нужно, Лейн часто вела себя так, еще до того, как окружающее пространство решило всех убить, перебирая чувства, словно несобранную мозаику. После темниц Баала с чувствами стало сложнее, они перемешались, образовали бесцветную массу, в которой копаться становилось намного сложнее.
— Я рада, что ты здесь. — Коротким кивком она пытается изобразить приветствие, которое тонет в плотном шарфе. — Я рада… что это ты.
Не очередное незнакомое лицо, не стеклянные глаза, не шуршащие крылья и не отдаленный голос, который она забудет как только отвернется. В последнее время она видит слишком много лиц и все они смешались в слепленного монстра, который приходит к ней редкими сновидениями.
— На площади холодно, давай зайдем… — Лейн невольно поддается вперед к поместью, накатанной снегоходами дороге, что заводит до сломанный высоких ворот и останавливается. Вести туда, где было подобие дома, стратегически невыгодно - голос полковника в голове звучит хрипло, отдаленно, иногда булькает кровью, стоит воспоминаниям нырнуть глубже. Приходится поднять взгляд на посланца ее новых дней и указать на золотые купола храма.
— Давай покажу тебе свое новое место работы. Не уютный кабинет, конечно, зато пространства больше. И исторической ценности. — Она безбожно ворует слова Лестера, когда он пытался разбавить тишину очередного совместного вечера. Кажется, немного юмора должно разрядить атмосферу, тут же разрядит разве что только удар молнии или очередное землетрясение. Но земля под ногами все такая же неподвижная и Лейн делает несколько шагов вперед, слушая, как хрустит лед и свинцовый снег.
— Как ты… — она поворачивается к девушке, пытаясь понять, следуют ли за ней. Как ты выжила? Как оказалась здесь? Как оказалась… такой? В желудке сворачивается липкий ком из тревоги и чего-то еще, что Лейн пока не может разобрать - это не были грехи Одри, которые она взращивала в себе, но что-то другое. Что нельзя было объяснить знакомым и привычным. — Добралась? До Роткова путь неблизкий, а все дороги замело метелью. Говорят к нам движется еще несколько групп беженцев, не представляю, как они пройдут через эти снега. Мы здесь уже потихоньку возвращаемся к саням с собачьими упряжками. Homo omnia consuevit.
Ибо человек смертен и хрупок и пользоваться этим умеет.

Доран демонстративно закатывает глаза, даже не скрывая тяжелого вздоха. Взгляд, направленный на генерал-губернатора, становится снисходительным. «Вы обижаетесь, как ребенок, лорд де Клер», — можно легко прочесть в янтарных глазах Палача, но вслух этого он, разумеется, не говорит.

Де Клер, кажется, немного успокоился, как и он сам. Хорошо, значит, у беседы есть шанс пройти не на повышенных тонах. Спорить с англичанином можно вечно, забавляться его выражениям лица и реакциям. Видеть, как трещит его броня под напором бенгальца, и как потом рушится под натиском его внимания.

Басу не меняет позы и даже не шевелится. Плечо все еще тянет болью — лекарства вступили в соитие с его собственным организмом. Воспаление пройдет через несколько минут, а пока он ощущает каждый стежок шва. В этом все еще не было необходимости, оно бы заросло само. В любом случае, нового шрама в его «коллекции» точно не избежать — это Дорана уже давно не трогает.
Ничего, если у него будет возможность — изрежет этого Суинфорда на мелкие кусочки.

Затея была слишком рискованной и по-настоящему опасной. По их с Камалом плану Суинфорд должен был сорвать свадьбу, вынуждая их всех бежать. Однако, кто же мог подумать, что эта придурочная крыса возьмет с собой столько головорезов? Кажется, Доран не оценил его бесчестие.

Он смотрит на лорда, что отказался от любезного предложения присесть, через всю каюту. Взгляд у Дорана не такой, как обычно. В нем нет дерзости, насмешки или желания отстоять свою правоту.
Между ними — существенная пропасть. В культуре, методах, взглядах на жизнь. Пусть де Клер не считает бенгальцев «дикарями, которым нужно указать их место», но для них самих он не перестал быть одним из «захватчиков». Даже если не убивать его, даже если найти компромисс — отвоевать территории уже столько раз не выходило, нужно хотя бы сделать так, чтобы англичане им не слишком досаждали. Не совали носы в их религию, культуру и обычаи.

Пусть множество женщин теперь спасено от обряда Сати, но от участи Белой вдовы никуда не деться. Их Богиня все еще любит кровь и говорит на языке боли, и Доран готов нести ее волю через лезвие своей кханды, если того потребует ситуация.
А она этого потребует. Обязательно.
То, что случилось сегодня — только начало. Наконец-то их враги перестали трусливо скрываться и показывают свои уродливые и оскаленные морды. Совершенно не думая, что эти самые морды обязательно будут разбиты.

Доран способен понять генерал-губернатора. Молодой лорд, получивший для своего возраста столь высокую должность на чужой земле. Тот, что принял предложение махарани взять в жены девушку из Дюжины и наверняка понимает — чего им всем стоило решить, кому именно нужно пожертвовать собой ради этого брака. Первая невеста погибла в Гималаях, а вторая — умерла на Пудже, но Махадеви ее вернула руками своего избранного брахмана. Редкий случай — второй сын в семье. Все признали: Кали-юги витают в воздухе, о чем красноречиво свидетельствует ребенок, которого под сердцем носит Радха.

Едва ли де Клеру комфортно среди враждебно настроенной к англичанам Дюжины. Да еще и свои люди подводят, да? Те самые, что устроили резню и не подчинились. То, что де Клер к ней оказался непричастен, как и к трагедии в горах, очевидно даже скептично настроенной Видии.
Таков был ее план — выдать Дивию за лорда, а потом избавиться от него. Только толку с него, он еще пригодится.

Доран всегда отказывался понимать своих врагов — не опустится, чтобы мыслить как эти сукины дети. Но желание де Клера увезти чудом выжившую невесту в родной дом и провести свадьбу там, Басу понять может. Де Клер цепляется за жизнь, хочет утвердиться в своем положении, и ему куда проще играть на своей территории.
Стоит глянуть на Суинфорда, чтобы понять — он ошибается.

Репутация же Дорана Басу бежит впереди него — чего хотя бы стоит тот случай в городке рядом, и кого обвинил в смерти Клары Суинфорд первым. Лорду Крысе ведь насрано, кто это сделал на самом деле. Такой повод повесить убийство на Басу, чтобы избавить от него этот мир! Когда ничего не вышло, переключился на невесту де Клера. Знает, интересно, что он в этот раз угадал?

Здесь бенгальцы не имеют своего влияния. Даже конюх в Хартфордшире более значимая фигура, чем они с Сарасвати. Оставаться уже было нельзя, Бернард Суинфорд сжимает свои тиски, а де Клер упорно отказывался отбыть после свадьбы.
Басу ждал подобной реакции и, надо признаться, лорд его не разочаровал. Однако, сидя здесь, уставший и раненый, ощущая свое тело как грубый кусок камня, который и сам бы не сдвинул, понимает — с удовольствием бы без этого обошелся.

Он слушает де Клера и не видит смысла комментировать сказанное — да, это они с Камалом дали Суинфорду наводку, где их искать. Ничего другое не могло бы вынудить генерал-губернатора все же покинуть страну. Или хотя бы бежать вместе с ними и не задавать дебильных и нудных вопросов по дороге.

Де Клер прав — они уже на корабле, и сейчас уже ничего не изменить. Ничего, играть на своей территории Палачу будет куда вольготнее. Он играл на чужой несколько месяцев, и с него определенно хватит. Суинфорд еще не знает, с кем связался.
Доран снова смотрит на лорда, устраиваясь на кровати чуть удобнее. Ложиться пока не решается, но сесть чуть-чуть свободнее ему никто не мешает.

Однако… Кое-что в его словах цепляет Басу, и в его усталом взгляде все же появляется искра интереса.
— Погодите, лорд де Клер? Так в этом проблема? Не в том, что мы так поспешно бежали из Англии, а что вы до последнего не были осведомлены об этом побеге? — уголки губ ползут вверх, рисуя на лице Палача лукавую улыбку. Отчего-то по телу проходит тепло, хотя здесь в щели задувает куда сильнее, чем в британском поместье. Пусть ветер с каждой пройденной этим судном милей по морю становится теплее.

— Потому что чем дольше мы оставались в Англии, тем больше у этого вашего Суинфорда появлялось в руках веревок, чтобы нас ими придушить. Теперь он будет вынужден играть на чужой территории. Где нас куда больше и руки развязаны, а за его спиной — только какой-то жалкий Мохан Прасад. Я знаю, — добавляет он поспешно, не желая слушать очевидные факты. — Знаю, что вы считаете наши земли вашей колонией, и слово любого англичанина имеет куда больший вес, чем кого-нибудь из семьи, ниже четвертой в иерархии. Но есть один неоспоримый факт. Этот Суинфорд — трус, способный обосраться при виде бенгальских воинов с кхандами за поясом, но изо всех сил это скрывать. Не замечая, как от него смердит. В Англии ему ничего не стоит заручиться необходимой поддержкой за считанные минуты, а в Бенгалии придется ждать неделями. Вам это тоже будет на руку. Спросите себя сами — где сейчас у вас больше возможностей и влияния? В своей стране, где вы — часть аристократического общества, пусть и с солидной должностью, или там, где вы напрямую представляете королеву и именно ваше слово — главный закон на той территории?

Он упирается ладонями в матрас, все же поднимается с кровати. Не утруждает себя надеванием обуви, когда подходит к де Клеру ближе. От обезболивающих немного шатает, и Доран упирается ладонью в косяк, нависая над британцем, вынуждая его прижаться спиной к двери. На этой нет даже маленького окна, никто их не увидит из коридора, и едва ли найдется идиот, что решится войти к нему без стука. Даже Сарасвати и Камал себе подобного не позволят.

— А что касается ваших брата и сестры… Ищите в этом плюсы, пока они у вас на виду, Суинфорд в Лондоне не сможет давить на нас, угрожая им, — Доран усмехается, пальцами свободной руки касается его подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы правы, что сделано, то сделано. Я не умею извиняться, поэтому будем считать, что за мной должок. Лично вам. Идет?

То, как шустро фиксировала какие-то свои заметки Шизухара по ходу объяснений, не могло не порадовать. Такуми бы устал всё объяснять и повторять по нескольку раз всем, если бы это была действительная и настоящая его вторая сотня дней. И все равно вид того, как его не просто слушают, а прислушиваются, теплил что-то в груди. Это было немного эгоистичное, но приятное чувство признания. Всегда приятно, когда обращают внимание, замечают и слушают. Для позиции лидера спецподразделения вроде и странное чувство: его же и так всегда слушают. Такуми прекрасно знал, что не всегда. Да, обычно именно он тот человек, на которого свешивают всю ответственность в отряде, но в то же время с ним могли считаться в гораздо меньшей степени. Призрачное присутствие страха, в котором от него отвернутся все его друзья, Такуми игнорировал.
Составить новые поручения для Цубасы и Курары звучало хорошим решением и подтверждало мысли самого Сумино. Он легко кивает на предложения Хируко, не отреагировав только на её обещание расправиться с Парагоном Милосердия. Он не мог разделить её предвкушение боя или кровожадность, только принять.

Не получив возражения против прогулки, Такуми едва не расслабился. Конечно, его не могли так просто не упрекать. Потому Хируко удостоилась немного затравленного и потускневшего взгляда.
— Да какого ты обо мне мнения? — усталый выдох. — Если бы я хотел сейчас засесть за слот-машины, то дернул бы Омокаге. Ты знала, что у него есть какая-то секретная тактика победы? Мне вот ни разу не доводилось сорвать настоящий выигрыш. Потом спрошу совета, но дело даже не в этом!

Коридоры академии в ночи оставались всё теми же. С гораздо большей охотой Сумино бы поднялся на самую крышу, забыв про свои планы. Спонтанное желание. Стук каблуков Хируко рядом не давал расслабиться. Спрятав руки в карманы куртки, Такуми постарался отвлечь мысли чем-то еще.
— Спасибо. После обсуждения наших противников и твоих подсказок я чувствую себя немного увереннее. Даже если сирены тревоги завоют прямо сейчас, я точно буду готов к бою, какой бы противник нас ни ждал.
Нужно было пройти чуть вперед, чтоб Шизухара не видела его лица, пока Такуми это говорил. Под её взглядом тяжело было вести себя достаточно убедительно и сохранять в голосе твердость. Это все только усиливало усталость от тревог последних дней.

Поднявшись на третий этаж и пройдя в зону отдыха, Сумино ненадолго остановился. Даже сейчас здесь было ярко, горели экраны слотов и мигали лампочки. Сцена с инструментами в глубине зала терялась за всеми прочими развлечениями этого места.
— Сколько бы ни приходил раз сюда, всё же странное место. Хотя мы всего лишь школьники с загадочной силой гемоанимы. Чему я удивляюсь.
Поворчав себе под нос, Такуми направился прямиком к большому механизму в виде подарка. Ходить сюда было легко и привычно. Перебирать, кому что может нравится, копаться в мысленных заметках, составлять список необходимых расходников. Готовить подарки Такуми нравилось, как и преподносить их. То, как меняется выражение лиц друзей, как преображается их взгляд. Будто прикосновение к маленькому огоньку в глубине их сердец. И ведь даже повода не надо было! Выведя машину из спящего режима, вводя параметры и данные на панели, Сумино отошел от загудевшего прибора. Прижавшись плечом к стенке, он просто ждал, осматривая мигающие экраны слот-машин.

— В мои первые сто дней Аоцуки предлагал забрать роботов-поваров из кафетерия в комплекс. Такая уникальная технология многим бы пригодилась и помогла, с его слов. Гифт-о-матик тоже был бы полезным. Наша академия забита невероятной техникой. Но, наверное, если мы действительно переселились с Земли на Искусственный Спутник, то в мире есть немало удивительных вещей. Наверное, я просто не интересовался ничем подобным дома.
Он сказал это негромко, не смотря ни за реакцией на слова, ни ожидая ответа. Тем более что изготовление было закончено. Такуми развернулся к выдаче и оценил результат. Взял в руки, повертел. К качеству того, что делал гифт-о-матик, нареканий никогда не было.

— Шизухара.
Спустившись от машины, Такуми остановился около девушки и протянул ей то, что изготовил.
— Мя-яу.
Это было самое тихое и безэмоциональное «мяу», какое можно было спародировать. На Хируко смотрели большие раскосые глаза на плюшевой кошачьей мордочке. В руках Сумино держал большого, немного нелепо выглядящего, игрушечного кота окраса калико за туловище под передними лапами. Пошевелил ими, когда Хируко посмотрела на игрушку, и отпустил от своего лица.
— Надеюсь, этот парень спасет меня от твоего гнева и осуждения. Или это девочка?.. Я не то чтобы разбираюсь в кошках. Держи.
Как помнил Такуми, обычно Хируко была не против принять миленькие фигурки кошек. Обязательно трехцветных. Ей в принципе нравились вещи, которые содержали три разных цвета. Не то чтобы Сумино действительно понимал почему, но хотелось как-то отвлечься и занять подругу. Молчаливо и тревожно ожидать атаки врага мог и он один.

Вместо растерянных пауз — восторженная улыбка, вдохновленная узнать новое. Взбудораженная опасной тренировкой и возможностью показать себя. Вот только из публики здесь — робот, который в своих микросхемах, или что у него там внутри, способен составить сигнал к детонации бомбы. Ни аплодисментов, ни восхищения от него получить нельзя. Он действует по своей программе сочувствия и поддержки школьников, что неожиданно для себя стали солдатами. Не более.
И всё равно Эйто продолжает держать этот вектор своего настроения. Такуми даже готов поверить его вдохновенной окрыленности, тому, как разгорающаяся сила согревает изнутри, заставляет сердце биться чаще. Не от чувств, а от притока криптоглобина. На развязывание рук во время боя Сумино тоже не реагирует. Он видит перед собой только своего противника, будто Сирея здесь и нет. С тяжестью доносится голос разума через туман ярости, что захватил сознание Такуми.
— Вам лучше забраться повыше и в сторону, командующий офицер. У нас размашистое оружие, и мы им пока плохо владеем.

Сражаться серьезно. Не уступить. Пусть Эйто, как старательный и прилежный ученик, обещает, что всё будет с ними хорошо, что он побережется за Сумино, — тот ему не верит. Такуми уже поплатился очень дорого за то, что не знал, куда смотреть. Это тоже по-своему опыт. А ведь еще неделю назад он бы сказал, что они неплохо ладят. Что они друзья. Лучшие, чтоб его, друзья.

Всё же три месяца слишком мало, чтоб по-настоящему узнать человека, даже если это три месяца в мясорубке войны.

Эйто начал первым. Его движения уже были увереннее, чем Такуми рассчитывал. Приходилось уворачиваться или ловить косу на лезвие катаны, высекая искры из соприкасающегося пламени. Из алого и синего рождался яркий фиолетовый оттенок этих искр, когда их оружие отвечает на клокочущие чувства у них обоих.

С резкими выкриками Такуми умудрялся противостоять Эйто. Тот постепенно разогревался, держался всё увереннее с косой, привыкая и к её размеру, и весу. Эта обучаемость не могла не испугать. Но для Сумино, того, что в данный момент сражался, это было на руку. Поначалу его движения не могли подстроиться под ритм атак Аоцуки. Да, они не оставляли выбора, но даже и близко не дотягивали до того, что было всего пять дней назад. Пять дней… Для Такуми. Напитанный силой и божественной мощью Аоцуки их не жалел. Его удары были намного опаснее, чем сейчас. И этот провал между Эйто девяносто пятого дня и Эйто сейчас, в первом дне, в начале пути, были ощутимы.

О Сирее и его истеричных вздохах на особенно мощные выпады от Эйто Такуми внимания не обращал. Пока он изучал стиль боя Аоцуки. Всё еще какая-то часть глубоко внутри саднила болью и досадой. Кричала о том, что его друг должен умереть. Такуми почти физически ощущал, что другого выбора нет. Поглотить Эйто — единственный выход спасти всех. Смазалось восприятие. Он велся на провокации, начиная попадаться в подготовленные ловушки. Потеря преимущества могла измотать раньше времени, Такуми пришлось взять дистанцию.
Хочется набрать в грудь воздуха, наброситься с обвинительной речью, призвать Эйто к ответственности за всё, что еще случится. Уже случилось. Пламя горячо бьется в груди, а где-то из прошлого, из будущего раздается смех и полный скрежета голос Аоцуки. Настоящий, не такой осторожный, как сейчас.

Сердце колотилось в груди всё беспокойнее. Слова Аоцуки злили, провоцировали. И те, что звучали громко, восторженно для Сирея, и те, что он говорил тихо, неразличимо и бледно между ними. Лезвие косы так легко могло распороть плоть. А стоило бы ей вцепиться — уже не отбросишь. Один удар, который придется по Такуми, если оружие Эйто в него вцепится, то это конец.
“И всё… было зря?”

Он попался в ловушку Аоцуки, которую тот придумывал на ходу. Даже сейчас он так в этом хорош. А ведь что потом начнет вытворять!
Неприятный удар отдает в руки, пришлось принять его на себя.
— Мы должны были встретиться с тобой только утром, а ты уже меня рад убить. С Шизухарой ты тоже не думал долго, как понимаю?
Верно. Глубоко вдохнув, Такуми берет под контроль собственные эмоции. Нельзя было упускать преимущества, что было свидетельством его возвращения из будущего. И пока Эйто насмехается, будто приподнимая ненадолго свою маску, чтоб ядовито оскалится из-под неё на противника, это придает уверенности. Пламя не обязано обжигать.
Такуми отвечает негромко и в тон. Пока Сирею рано понимать, что на самом деле происходит в середине спортивного зала. Жажда убийства у них обоих вполне осязаемая и настоящая.
— Или ты это запланировал позже? После того, как успешно убил Сирея?

Уклоняться стало проще. Такуми умудрялся отводить косу, не давая той и близко подступиться к решающему удару. И каждый подъем оружия требует силы, выносливости. Это приходит с тренировками, с многочисленными боями. Пусть Аоцуки даже сейчас, казалось, не уступал, Такуми просто не давал ему возможности.
— Ты оказался прав о параллельных мирах. Только с одной оговоркой. Это не про где, это про когда.

Рука Сумино сжалась на запястье Эйто, не давая ему довернуть косу. Прорваться так близко далось непросто. Слепая зона оружия, которую легко можно преодолеть в рукопашном бою. Взгляд синих глаз опустился на длинные шипы. Они всегда такими были? Он всегда держал оружие подобным образом? Куда привычнее было смотреть на Эйто в обычной жизни, не как на противника. Не как на врага.
— Если ты хочешь поменять планы и не убивать Сирея сегодня, то я не дам тебе такой возможности потом. Даже не надейся что представится момент позже. Мы исполним миссию и дойдем до сотого дня в полном боевом составе, что бы ты ни придумал. От тебя только зависит, захочешь ли ты остаться при этом. Или тот, кто владеет праведными глазами, даже не рассматривает союз с мерзкими уродливыми монстрами?
Последние слова даются тяжело, бесцветно. Цитировать Аоцуки ему же самому было больно. Такуми сглатывает слезы, которые не успевают скатиться из глаз. Нельзя было отдаться слепой ненависти, но и груз потерь не должен додавить. Это было не презрение, а скорее… сочувствие. Рокот ненависти из будущего замер в душе Такуми навсегда. Это всё — холодное раскаяние перед решением, которое придется совершить. Этот бой между ними должен закончиться рано или поздно. И он не может закончиться в ничью.

— Мне кажется, у нас получается хороший бой, Аоцуки!
Голос старается быть бодрым, звучать для Сирея фальшиво громко, но вместо этого блёкнет. Нельзя было позволять ненависти управлять телом или разумом. Вытравить её, впрочем, было тяжело. Отпустив руку друга, Такуми отошёл от него, сжав свободную ладонь в кулак, повернулся в пол-оборота спиной. Им нужно было разойтись, чтоб было место и для размаха длинной катаны, и для дуги от косы. Но Сумино смотрит чуть назад, чтоб не спускать с Эйто глаз.
— Ты сражаешься так, что я за тобой не поспеваю. Но враг не будет к нам жалостлив, тут ты прав. Нам надо осознать, что мы на войне. И что только от нас зависит наше собственное выживание. Мы можем рассчитывать только на поддержку друг друга, Аоцуки.

- Молодой госпо… глава ордена Цзинь! Мы так вам рады! Вы совсем позабыли про Юньмэн, как хорошо, что вы приехали! – флаги, флаги, цветы. Грохот тамбуринов, флейт, цимбал; шум толпы, запахи пиршеств, разноцветные ленты, будто на свадьбе. Нарядные люди – все, от мала до велика, надели лучшие свои одежды, и празднуют так, словно завтра никогда не наступит. Для Пристани Лотоса «завтра» однажды действительно могло не настать, но воля главы Цзян оказалась сильнее любой судьбы.

«И не только его», - проезжая верхом на коне празднично убранными улицами, кивая горожанам, многие из которых помнили его с детства, Цзинь Лин не мог не думать о том, какой же оказалась цена сегодняшней радости. Чего всё это стоило дяде Цзяну – и потому посреди весёлой, румяной от хмеля и праздничной суеты Цзинь Лин чуть ли не единственный выглядел бледным и малость смурным. Ещё и задержали дела в Ланьлине, он едва успел к церемонии памяти, за что дядя, конечно же, не был им доволен. Но… что поделаешь? Цинь Лин и без того мчался в Юньмэн во весь опор, а собственные проблемы всё равно катились следом, наступая на пятки.

- Вина, глава Цзинь? – улыбчивый торговец с поклоном протянул ему изящную (явно лучшую, что у него имелась) фарфоровую чашечку. Тот качнул головой, водя глазами по толпе, словно кого-то разыскивая. Свита его рассеялась по праздничным улицам, ну и пусть их. Он будет только рад немного отдохнуть. Только без вина. Ну, или потом, может быть. Сейчас ему точно не до выпивки.

- Славный день сегодня, верно, а? – с главой ордена, равному Юньмэн Цзян, так вот запросто не разговаривают, но Цзинь Лин был здесь своим. И – он никому бы в этом не признался, но легкие и бесхитростные нравы жителей Юньмэна были ему порой куда больше по душе, чем хлопотливая суета людей Ланьлина. «Вечно носятся со мной как писаной торбой! Чуть что – кланяются, о-о, господин глава, молодой господин, какая честь, что вы прошли мимо моей лавки! Просто так и побродить не выберешься», - взяв у торговца палочку засахаренных, присыпанных жгучим перцем локв, Цзинь Лин зашагал уже куда глаза глядят. Негоже так поступать, пожалуй – с официальными церемониями хоть и покончено, но просто так пропадать не стоит. Да и дядя потом заругает, что-де, племянник не блюдёт своё достоинство главы ордена, но Цзинь Лину было почти что всё равно. Непонятная тоска подтачивала сердце, но это его не слишком беспокоило. Подумаешь, тоска и тоска. Пройдёт. Так всегда бывало, когда он начинал думать о том, что стоит здесь единственно благодаря жертве дедушки с бабушкой, а также многих сотен жизней ордена Юньмэн Цзян. Это понимали все, кто сейчас здесь праздновал и веселился, но Цзинь Лин, на беду свою, всегда размышлял о таких вещах слишком много.

И всё-таки он не тревожился по поводу своей печали. Пусть прежняя Пристань Лотоса сгорела, и вряд ли он сейчас ходит по тем же местам, что и дедушка с бабушкой, но это… это всё равно так, словно они здесь. «И мама, конечно же», - остановившись в тени какого-то здания, за стеной которого шумно веселились и горланили песни, он задрал голову к темнеющему небу. Лето, звёзды, вспышки фейерверков.

Праздник жизни. Не такой пышный, как в Ланьлине – дядя Яо устраивал такие праздники, что их до сих пор вспоминают с придыханием, несмотря ни на что. Цзинь Лин к ним ни вкуса, ни интереса не имеет, поручая организацию старейшинам. И всё-таки в Юньмэне чувствуется что-то такое настоящее, что слов не найти, чтобы описать – словно Цзинь Лин по-настоящему дома. Не в Ланьлине, который его дом по выбору сердца, который – его наследие, его пёстрая, изобильная, капризная золотая земля. Но… Пристань Лотоса, с её заводями, арками, лодками и весёлым говором, с пахучей пряной кухней – она будто материнские объятия, которых Цзинь Лин и не помнил. Почти что не знал – но они были, а значит, говорить, что не знал их вовсе, было бы неправдой. А про маму нельзя лгать, и говорить плохое – тоже.

- Ох, это же… глава ордена Цзинь! – его мигом окружила стайка оживших цветов всех оттенков розового и лилового. Девушки в Юньмэне особенно любили эти цвета; сверкали ожерелья и серьги, лучшие заколки и белые шеи. Цзинь Лин и опомниться не успел, как его уже подхватили под руки и снова повлекли по улице.

- Вы та давно к нам не заезжали, мы очень соскучились! - ну вот, снова-здорово. Та же песня, что и везде. Цзинь Лин поглядывал поверх гладко причёсанных, искрящихся нитями украшений девичьих голов поначалу безразлично, но вскоре рассудил про себя, что ну какой резон киснуть? Праздник же, можно и повеселиться. В рамках приличия, конечно, он не собирался делать ничего предосудительного, тем более что в него уже буравчиками впились взгляды бдительных матушек и батюшек этих самых девиц – ну да, ну да, а то вдруг какая-нибудь глянется молодому главе ордена Цзинь?

- Вы такой мужественный, такой красивый! – а курицы эти разноцветные тем временем кудахтали как сумасшедшие. Цзинь Лин высвободил руку из хватки одной такой, что посмела повиснуть у него на локте, надменно тряхнул головой, глянув сверху – девицы аж заколыхались, затрепетали, млея.

- Отведайте сластей! Угоститесь с нами! – сбежать бы, да куда тут денешься, все на тебя глазеют. Цзинь Лин прочистил горло, встряхнулся (стряхнул с себя девушек), и зашагал в сторону празднично разукрашенной, таверны, о которой помнил, что даже дядя Цзян одобрял здешнюю еду. К тому же, что такое эти локвы? Так, только аппетит раздразнили…

- О! орден Лань тоже приехал, - прощебетала одна из девушек, и Цзинь Лин сбил шаг. Что? Как?

Орден Лань не приглашали официально – Лань Сичэнь пребывал в уединённой медитации, Лань Цижэню хватало забот, Ханьгуан-цзюнь и его «супруг»… ох, лучше без них, а что до молодых адептов ордена…

Приезжайте в июле, сказал им Цзинь Лин, когда они отдыхали после очередной вылазки. Он приводил в порядок собранные стрелы, Лань Сычжуй перебирал талисманы, а Цзинъи чесал пузо довольной Фее. Будет праздник. С дядей я поговорю, - поговорить с дядей не пришлось. Как и встречаться в последнее время с Ланями. Цзинь Лин словно навсегда выбросил из головы их существование, их имена, и вообще…

Но голова его повернулась резко, сама собой, словно живущая собственной жизнью. «Пришёл», - то ли досада, то ли радость толкнулась в горле. «Он всё равно приехал», - сумерки скрыли румянец на щеках Цзинь Лина. Ничего он… ничего он не думал о Лань Сычжуе.

Врёт. Думал. Думал так, что не хватало дыхания. Фея скулила подле кровати, когда Цзинь Лин зарывался лицом в подушки, стучал кулаком по резной спинке – нет, нельзя. Нельзя. Неправильно – неправильно так сильно зависеть от человека. Так, чтобы что-то плотское в сознании почти и прогорело, так, чтобы уже ничего и не надо – только бы его снова увидеть. Просто увидеть. Ерунда какая! Цзинь Лину ничего из этого не нужно! Он… он выше всего этого. И никто ему не ну…

Вспышка фейерверка озарила небо голубоватым свечением, отразилась в тёмно-фиалковых глазах обернувшегося на него Лань Сычжуя. Какая-то из девушек подсунула Цзинь Лину димсам с шелковицей – он проглотил, не чувствуя вкуса, не замечая, что яркий сок остался на его нижней губе.

Собрание офицеров происходило буднично и вполне обычно - главный кормчий Равор уже десять минут рассказывал, что он будет делать с теми, кто еще раз посмеет вмешаться в системы управления подачей прометия, периодически жестами демонстрируя как именно он это будет делать, с каждым последующим словом входя во вкус и пополняя скудный словарный запас тех, кто не был так близко знаком со взрывным нравом пусторожденного. Сенешаль предпочитал игнорировать эти распекания и куда как больше был занят содержимым своего планшета, периодически подсовывая своему лорду-капитану особо примечательные экземпляры из отчетов, мастер вокса с тоской смотрела на графин с водой и явно сожалела, что в нем не амасек, а бедная леди-навигатор совсем не по аристократически сползла со своего стула и пыталась спрятать раскрасневшиеся щеки в распущенных волосах.
— Благодарю, кормчий, очень доходчиво. — Абеляр коротко вздохнул, когда финал тирады был завершен точными указаниями того, в какую именно из корабельных пушек будет впихнут нарушивший наказание с последующим залпом. Кабинет медленно зашевелился, кто-то пытался взять слово, кто-то наоборот пытался стать как можно более незаметным после прилюдной словесной порки, а некоторые, в том числе и сама Клеа, с надеждой поглядывали на выход, словно надеясь на чудо от самого Императора, что смог бы закончить это собрание. — И раз уж зашла речь, что касается прометия...
Она услышала тяжкий вздох где-то с другого конца длинного стола и звук железного носка сапога, треснувшего по мягкому человеческому телу, очень не по-офицерски, зато очень по-человечески. Стонать совсем не хотелось, а вот найти предлог, чтобы встать отсюда и уйти куда-нибудь, да хоть смотреть на проплывающие в ланцетных панорамных иллюминаторах звезды, очень даже. Увы, но уж ее отсутствие на планерке точно заметят, как самой главной персоны, обязанной принимать решения. Длинные пальцы невольно впиваются в пульсирующие виски и Клеа начинает потихоньку понимать, отчего при словах о собрании Идира растворилась так же быстро, как лиловая дымка после применения ее псайкерских способностей.
— Лорд-капитан. — Мастер вокса оторвала аугментированную узкую ладонь от уха и привлекла к себе внимание. Закрепленные у самого горла металлические шарниры щелкнули, словно Вигдис что-то переключила внутри себя самой, как переключает передачи на сотне вверенных частотах Инвиктуса. — Вашего внимания требует мостик, говорят, обнаружили в системе корабль, не отвечающий на их частоты с довольно странной сигнатурой, которую не могут опознать.
Клеа машет рукой и объявляет собрание оконченным, сейчас как минимум половина офицерского состава мысленно благодарит неизвестный корабль за окончание монотонного сборища, а сама фон Валанциус думает лишь только о том, сколько она еще сможет терпеть такое не пристрелив кого-нибудь и делала ли так когда-нибудь Теодора или у буйного характера ее бабки все-таки предел был. Где-то на середине пути ее обгоняет Равор, не перестающий ворчать о том, что опять без него на мостике все сделали через задницу, впрочем, ругаться на грубое поведение главного кормчего бесполезно, а в некотором роде еще и опасно, другого такого уж точно не отыскать во всем просторе.

---

— Потерянные в темноте космоса корабли - довольно интригующе. — Леди-навигатор рядом складывает тонкие бледные пальцы на груди и прикрывает глаза, наверняка выуживая из своей памяти эпистолярные романы о тайнах за звездами, которые периодически украдкой берет из библиотеки, думая, что ее никто не видит.
— Довольно херово, я бы сказала. Кораблики просто так не плавают, греясь под солнышком. — Идира рядом дергает истерзанную литанию на собственном посохе и кривится, когда очередной голос с другой стороны забирается в ее голову, начинает отмахиваться от него, но в какой-то момент расслабляется и даже прислушивается. — А... да... тоже мне... по крайне мере шепотки на него не реагируют. Была б там какая-то зараза варпа, они бы уже в моей голове устроили астропатический хор, а тут ишь ты, примолкли, словно им совсем не интересно.
— Значит нас не попытаются сожрать, как только мы зайдем. В теории. — Клеа перепроверяет собственную винтовку, тяжелое, обмотанное дуло, смотрит в сетчатый пол шаттла, что дергается и содрогается, пытаясь маневрировать среди космического мусора и других даров черного марева невесомости, стараясь подобраться к стыковочному шлюзу. Абеляр рядом хмурится, словно делая самому себе заметку после поговорить с пилотами на тему правильности транспортировки их вольного торговца и пилотирования в принципе, но тут уже, как могла сама судить лорд-капитан, выбирать не приходится. По крайне мере не как в прошлый раз, когда на Заркове их атаковали свихнувшиеся ожившие растения, через которые пришлось пробираться с боем. Кассия после случившегося еще долго оплакивала свою навигаторскую робу, что даже Клее стыдно стало, а уж что говорить про растения...
К кораблю пристыковаться все-таки вышло, хоть пилоты и докладывали, что шлюзовые отсеки, как и весь корабль в принципе, явно не имперского образца, впрочем и не ксеноского, как могла сама Клеа судить, что после подтвердил как инквизитор, как и эльдарка, вызывая лишь еще больше вопросов и интригующего чувства исследования, которое игнорировать для фон Валанциусов всегда было моветоном. Поправив респиратор, Клеа шагнула в темноту открывшегося люка, интрига интригой, а опыт прожитых лет, вкупе с собственным знанием того, как сильно Император любит давать слуге своей испытания, заставляли задуматься в первую очередь о безопасности. Кто знает, что может ждать на неиндифицируемом корабле в дальней части собственного протектората - ядовитого газа, выстрела из-за угла, а может просто щемящей тишины.
— Ау? — пришлось спуститься с трапа чуть дальше, чтобы дать пройти сенешалю, тяжелый звук ботинок о металл отдавал эхом и закрадывался отзвуками где-то в самой глубине. Тот, кто говорит, что в космосе звука нет, наверное никогда не летал на таких кораблях, что бесперебойно гудят, скрипят и шипят, тактом собственного сердцебиения продолжая существовать посреди холодного ничего. Одно можно было сказать точно - корабль все еще был жив, пусть и находился в крайне плачевном состоянии.

Доран демонстративно закатывает глаза, даже не скрывая тяжелого вздоха. Взгляд, направленный на генерал-губернатора, становится снисходительным. «Вы обижаетесь, как ребенок, лорд де Клер», — можно легко прочесть в янтарных глазах Палача, но вслух этого он, разумеется, не говорит.

Де Клер, кажется, немного успокоился, как и он сам. Хорошо, значит, у беседы есть шанс пройти не на повышенных тонах. Спорить с англичанином можно вечно, забавляться его выражениям лица и реакциям. Видеть, как трещит его броня под напором бенгальца, и как потом рушится под натиском его внимания.

Басу не меняет позы и даже не шевелится. Плечо все еще тянет болью — лекарства вступили в соитие с его собственным организмом. Воспаление пройдет через несколько минут, а пока он ощущает каждый стежок шва. В этом все еще не было необходимости, оно бы заросло само. В любом случае, нового шрама в его «коллекции» точно не избежать — это Дорана уже давно не трогает.
Ничего, если у него будет возможность — изрежет этого Суинфорда на мелкие кусочки.

Затея была слишком рискованной и по-настоящему опасной. По их с Камалом плану Суинфорд должен был сорвать свадьбу, вынуждая их всех бежать. Однако, кто же мог подумать, что эта придурочная крыса возьмет с собой столько головорезов? Кажется, Доран не оценил его бесчестие.

Он смотрит на лорда, что отказался от любезного предложения присесть, через всю каюту. Взгляд у Дорана не такой, как обычно. В нем нет дерзости, насмешки или желания отстоять свою правоту.
Между ними — существенная пропасть. В культуре, методах, взглядах на жизнь. Пусть де Клер не считает бенгальцев «дикарями, которым нужно указать их место», но для них самих он не перестал быть одним из «захватчиков». Даже если не убивать его, даже если найти компромисс — отвоевать территории уже столько раз не выходило, нужно хотя бы сделать так, чтобы англичане им не слишком досаждали. Не совали носы в их религию, культуру и обычаи.

Пусть множество женщин теперь спасено от обряда Сати, но от участи Белой вдовы никуда не деться. Их Богиня все еще любит кровь и говорит на языке боли, и Доран готов нести ее волю через лезвие своей кханды, если того потребует ситуация.
А она этого потребует. Обязательно.
То, что случилось сегодня — только начало. Наконец-то их враги перестали трусливо скрываться и показывают свои уродливые и оскаленные морды. Совершенно не думая, что эти самые морды обязательно будут разбиты.

Доран способен понять генерал-губернатора. Молодой лорд, получивший для своего возраста столь высокую должность на чужой земле. Тот, что принял предложение махарани взять в жены девушку из Дюжины и наверняка понимает — чего им всем стоило решить, кому именно нужно пожертвовать собой ради этого брака. Первая невеста погибла в Гималаях, а вторая — умерла на Пудже, но Махадеви ее вернула руками своего избранного брахмана. Редкий случай — второй сын в семье. Все признали: Кали-юги витают в воздухе, о чем красноречиво свидетельствует ребенок, которого под сердцем носит Радха.

Едва ли де Клеру комфортно среди враждебно настроенной к англичанам Дюжины. Да еще и свои люди подводят, да? Те самые, что устроили резню и не подчинились. То, что де Клер к ней оказался непричастен, как и к трагедии в горах, очевидно даже скептично настроенной Видии.
Таков был ее план — выдать Дивию за лорда, а потом избавиться от него. Только толку с него, он еще пригодится.

Доран всегда отказывался понимать своих врагов — не опустится, чтобы мыслить как эти сукины дети. Но желание де Клера увезти чудом выжившую невесту в родной дом и провести свадьбу там, Басу понять может. Де Клер цепляется за жизнь, хочет утвердиться в своем положении, и ему куда проще играть на своей территории.
Стоит глянуть на Суинфорда, чтобы понять — он ошибается.

Репутация же Дорана Басу бежит впереди него — чего хотя бы стоит тот случай в городке рядом, и кого обвинил в смерти Клары Суинфорд первым. Лорду Крысе ведь насрано, кто это сделал на самом деле. Такой повод повесить убийство на Басу, чтобы избавить от него этот мир! Когда ничего не вышло, переключился на невесту де Клера. Знает, интересно, что он в этот раз угадал?

Здесь бенгальцы не имеют своего влияния. Даже конюх в Хартфордшире более значимая фигура, чем они с Сарасвати. Оставаться уже было нельзя, Бернард Суинфорд сжимает свои тиски, а де Клер упорно отказывался отбыть после свадьбы.
Басу ждал подобной реакции и, надо признаться, лорд его не разочаровал. Однако, сидя здесь, уставший и раненый, ощущая свое тело как грубый кусок камня, который и сам бы не сдвинул, понимает — с удовольствием бы без этого обошелся.

Он слушает де Клера и не видит смысла комментировать сказанное — да, это они с Камалом дали Суинфорду наводку, где их искать. Ничего другое не могло бы вынудить генерал-губернатора все же покинуть страну. Или хотя бы бежать вместе с ними и не задавать дебильных и нудных вопросов по дороге.

Де Клер прав — они уже на корабле, и сейчас уже ничего не изменить. Ничего, играть на своей территории Палачу будет куда вольготнее. Он играл на чужой несколько месяцев, и с него определенно хватит. Суинфорд еще не знает, с кем связался.
Доран снова смотрит на лорда, устраиваясь на кровати чуть удобнее. Ложиться пока не решается, но сесть чуть-чуть свободнее ему никто не мешает.

Однако… Кое-что в его словах цепляет Басу, и в его усталом взгляде все же появляется искра интереса.
— Погодите, лорд де Клер? Так в этом проблема? Не в том, что мы так поспешно бежали из Англии, а что вы до последнего не были осведомлены об этом побеге? — уголки губ ползут вверх, рисуя на лице Палача лукавую улыбку. Отчего-то по телу проходит тепло, хотя здесь в щели задувает куда сильнее, чем в британском поместье. Пусть ветер с каждой пройденной этим судном милей по морю становится теплее.

— Потому что чем дольше мы оставались в Англии, тем больше у этого вашего Суинфорда появлялось в руках веревок, чтобы нас ими придушить. Теперь он будет вынужден играть на чужой территории. Где нас куда больше и руки развязаны, а за его спиной — только какой-то жалкий Мохан Прасад. Я знаю, — добавляет он поспешно, не желая слушать очевидные факты. — Знаю, что вы считаете наши земли вашей колонией, и слово любого англичанина имеет куда больший вес, чем кого-нибудь из семьи, ниже четвертой в иерархии. Но есть один неоспоримый факт. Этот Суинфорд — трус, способный обосраться при виде бенгальских воинов с кхандами за поясом, но изо всех сил это скрывать. Не замечая, как от него смердит. В Англии ему ничего не стоит заручиться необходимой поддержкой за считанные минуты, а в Бенгалии придется ждать неделями. Вам это тоже будет на руку. Спросите себя сами — где сейчас у вас больше возможностей и влияния? В своей стране, где вы — часть аристократического общества, пусть и с солидной должностью, или там, где вы напрямую представляете королеву и именно ваше слово — главный закон на той территории?

Он упирается ладонями в матрас, все же поднимается с кровати. Не утруждает себя надеванием обуви, когда подходит к де Клеру ближе. От обезболивающих немного шатает, и Доран упирается ладонью в косяк, нависая над британцем, вынуждая его прижаться спиной к двери. На этой нет даже маленького окна, никто их не увидит из коридора, и едва ли найдется идиот, что решится войти к нему без стука. Даже Сарасвати и Камал себе подобного не позволят.

— А что касается ваших брата и сестры… Ищите в этом плюсы, пока они у вас на виду, Суинфорд в Лондоне не сможет давить на нас, угрожая им, — Доран усмехается, пальцами свободной руки касается его подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы правы, что сделано, то сделано. Я не умею извиняться, поэтому будем считать, что за мной должок. Лично вам. Идет?

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Аид никогда не питал особой любви к миру смертных. Чем дольше летели года, тем громче становилось вокруг. Смертные создавали шум там, где бог мертвых жаждал слышать лишь тишину. Привыкший к далеким стонам страдающих душ, к шелесту ветра в своем саду, к молчанию, в которое погружена река Стикс, поверхность была для него, что каторга. Испещренные линиями связи, столь любимыми Гермесом, морскими просторами, над которыми все еще повелевал его братец Посейдон, мир с каждым годом все ширился, заполняя собой белые пятна на человеческих картах. Так же активно по поверхности плодились и люди, жаждущие новых открытий. Мир шагнул далеко вперед и постепенно смертные забыли о своих корнях, об истоках, с которых все началось. Забыли, чем обязаны богам и стали верить, будто они и только они кузнецы своей судьбы. Этот мир не нравился богу мертвых. Но даже здесь Аид видел нечто, что было недоступно другим. Он знал, чей век скоро подойдет к концу, кто не доберется до дома живым, а чьи души еще не скоро окажутся в лодке молчаливого Харона. Аид знал многое, именно поэтому, едва последний луч солнца исчез за высокими стенами каменных небоскребов, вошел в неприметную дверь, что с громким лязгом захлопнулась за ним, словно отрезая последний путь к отступлению. Не для него, но кое-кого другого.

Он видит его, вглядывается в невысокую статную фигуру, что на постаменте стоит посреди толпы. Его голос за минувшие столетия стал даже лучше. В голове бога мертвых мелькает мысль, что, возможно, Одиссей перерос даже некогда божественного певца Орфея, ибо именно капитан должен вливать в души своих матросов надежду и веру в лучшее будущее, где, за порогом очередной опасности, их дома все еще кто-то ждет. Усмешка закрадывается в уголки губ Аида. Взгляд неотрывно следит за мужчиной, пока дым с зажатой между пальцами сигареты тонкой серой лентой поднимается к отделанному темным деревом потолку. Он подносит сигарету ко рту, сжимает губами и яд окутывает бессмертные легкие, а после вновь возвращается в реальный мир дымом бесконечных страданий, что вскоре обрушатся на невинную душу.
Так ли невинную?

Последние ноты смолкают в зале и под аплодисменты, да улыбки смертных, что рукоплещут Одиссею, чье нынешнее имя Аиду знать не интересно, он тушит сигарету, вдавливая в прозрачное дно стеклянной пепельницы. Поднимается со стула, допивая последние капли виски, и скользит сквозь толпу, без труда пробираясь к цели.
Наверняка Одиссей уже успел заметить его среди этих людей, но бежать больше некуда. Бог мертвых дал некогда славному капитану достаточно времени, чтобы насладиться теплом солнца и сменой времен года. Его фигура возникает из ниоткуда, словно сотканная из теней, что прячутся по углам и в проемах между желтым светом ламп. Ладонь, тяжелая, что лапа самого Цербера, ложится на мужское плечо и, кажется будто время останавливает свой бег, а мрак ширится, плодится, окутывая их липким коконом безысходности.

— Пора, — произносит Аид спокойно, и реальность, что всего мгновение назад окружала их обоих, исчезает. Последними далекими отзвуками слышатся чьи-то исступленные крики, но нарастающую панику среди смертных, они вдвоем уже не видят.
Тьма отступает и высокие каменные стены дворца бога мертвых вырастают, словно сотканные из воздуха. Дорога за спиной Аида лентой вьется прочь от замка к начинающимся вдали лесам Эреба — обители плакучих ив, кипарисов и тьмы. Солнце никогда не всходит над лесами Эреба, но бродящие среди деревьев неупокоенные души, да псы Гекаты даже спустя столетия все еще жаждут крови.
— Ты же знал, что этот день рано или поздно настанет, — произносит Аид. Его облик далек от того, что Одиссей видел там, в баре. Не костюм более, но темные одежды струятся к земле, окутывая даже ступни, а в некогда светло-голубых глазах теперь играет мрачное пламя. Ладони сцеплены в замок за спиной, и взгляд направлен прочь от Одиссея к его дороге, полной страданий, боли и печали.
— Ты готовился к этому.
Мгновение спустя Аид оборачивается, смотрит пристально на Одиссея, чьей судьбе не позавидуешь. Оценивающий взгляд скользит от лица к груди и торсу, все ниже к самым ступням ужчины, а после медленно возвращается назад к лицу, обрамленному жесткой растительностью, лицу, которое так любили смертные и полубоги. Одиссей был великим, им же и остался. Эта сила не угасла даже после минувших веков. В глазах бога мертвых, глядящего на Одиссея, любопытство и толика восхищения. Не равен богам, но приближен к ним. Простой смертный.

— Ты высоко забрался, Одиссей, и вот что ты заслужил, — он отступает и ладонь ведет дугу в сторону пути, по которому славному капитану придется пройти до самого конца. — Твоя награда — Элизиум, но доберешься ли ты тем же, кем ступаешь на этот путь, решать лишь тебе. Я же буду проводником, палачом и судьей.
Усмешка плутает на губах Аида.
— Смертный, заслуживший подобного провожатого, уже может гордиться собой. Готов ли ты добровольно отправиться туда, куда тебе суждено?
И пусть слова, сорвавшиеся с губ бога мертвых, звучат как вопрос, тон его никого не обманул, ибо здесь, в его царстве, Аид и лишь он один решает, какая участь кому предназначена. И в этот раз Одиссею не удастся выйти сухим из воды и покинуть загробный мир, покуда бог мертвых рядом, словно безумный страж.

Блиц засыпает не сразу.

Какое-то время он смотрит на яркие огни фейерверков, что раскрашивают своими всполохами небо за его окном [ произошедшее в суде отчего-то очень сильно всколыхнуло других бесов, а его социальный рейтинг резко вырос ], а потом вновь поворачивает голову в сторону лежащего на маленьком диване Столаса, чувствуя, как грудь предательски сдавливает от переизбытка эмоций и чувств. Что ж... видимо по всем телевизорам в Аду сегодня транслировали, как он отчаянно рвался в сторону принца из семьи Гоэтии, пытаясь отговорить того от той невероятной дурости, которую он устроил // Блиц едва не умер прямо на месте. Честно? Плевать ему на чужое мнение, а уж тем более или на чьи-то другие мысли. Ему ведь ничего из-за этого не будет [ его поддерживают, пишут в соц.сетях слова поддержки и одобрения ], а вот вся агрессия досталась именно Столасу, который решил выставить Блица своей пешкой, что выполняла за него всю грязную работу. И Столас не заслужил этой ненависти и осуждения. Пускай кто-то хоть еще раз попробует бросить в принца что-нибудь... Бес всем сразу же напомнит о том, что он, черт возьми, охуенный убийца. Но Блиц же все-таки надеялся на то, что в скором времени все попросту забьют на принца, так как всем было откровенно поебать на чужую жизнь. И вот тогда Столас сможет хоть немного расслабиться, если это вообще будет возможно.

Как он мог в нем сомневаться?

Блиц все-таки встает со своего мягкого и большого кресла-мешка, а затем подходит к старому дивану [ а ведь когда-то он пытался представить принца здесь // всякий раз было весело, так как Столас очень высокий, а диван для него был невероятно маленьким ], присаживаясь рядом со Столасом и просто рассматривая его усталого и спящего сейчас глубоким сном. Безобидный. Хрупкий. И при этом такой сильный... Вина. Блицу кажется, что он подобное уже испытывал, но только тогда последствия были не такими серьезными. Изгнанный. Столаса лишили всего. И из-за кого? Из-за него. Из-за того самого беса, который не стоил таких жертв. Столасу не стоило приходить. И уж тем более ему не стоило подставляться под удар перед всеми, заявляя, что он планировал предать всю верхушку Ада. О чем он только думал? Почему из-за Блица?

Ответ на этот вопрос уже был озвучен.
                    И от него дыхание перехватывает.

— Я вновь доставил тебе проблемы, Столас. Извини... — рука беса тянется к голове принца только лишь для того, чтобы самыми кончиками пальцев коснуться его мягких перьев. Тепло. Со Столасом ему всегда было тепло. И это лишь второе извинение в его жизни, которое он произносит столь искренне. Губы Блица трогает мягкая и едва заметная улыбка, которую на его лице увидишь очень и очень редко, так как он не любит проявлять слабость. Но теперь ему не стыдно. И чувства свои ему тоже не стоило считать слабостью, думая, что они его сломают. Их обоих сломают.

Он так хочет с ним поговорить, объясниться, а также еще сотню раз извиниться. Блиц знает, что обязательно психанет потом, что наорет на него, но... А разве можно иначе? Этот идиот чуть было не пожертвовал своей жизнью ради кого-то настолько никчемного, что ненавидеть себя еще сильнее уже попросту невозможно. Из-за него... Столас осознанно шел на казнь, пытаясь очистить его имя, а также ни секунды не сомневался в своем решении. Почему же Блиц сомневался в нем? Все те слова, что уже были сказаны ранее; поступки и боль в чужих глазах, которую он не мог забрать; тот поцелуй на вечеринке и отчаяние в голосе. Столас мог бы погибнуть уже не первый раз. И каждый раз Блиц оказывается где-то рядом. Он действительно мог потерять его сегодня... В этот раз против него был не какой-то вшивый Страйкер и та сумасшедшая баба, а сам Сатана. И Блиц, признаться честно, даже не хотел представлять себе, чтобы с ним было сейчас, если бы Столас не вышел из зала суда. Скорее всего, что он бы сейчас пытался придушить того ледяного гандона голыми руками, наплевав на то, что после такого его точно бы казнили. Честно? Идея ему нравится. Надо будет обдумать ее на досуге, так как тот ледяной ублюдок его изрядно выбесил.

Блиц не верил в то, что кто-то подобный Столасу действительно может относиться к нему так. И пускай принц говорил об этом ранее, пускай пытался до него достучаться, но бесу, который не привык воспринимать себя кем-то значимым и важным, действительно было тяжело поверить в слова кого-то выше него. Сложно. И лишь сейчас он осознал, что был слепым и эгоистичным мудаком, который, опять же, не заслуживал подобного к себе отношения. Но Столас же из раза в раз пытался доказать обратное. И чуть было не погиб из-за него. Придурок.

— Я опоздал. Снова. — шепчет бес, вспоминая, что нарушил свое же собственное обещание, которое когда-то дал Столасу в больнице. — И больше не повторю этой ошибки. Я знаю, что после всего случившегося тебе насрать на мои слова и... Я даже не уверен в том, что они тебе нужны, но... — блиц тихо выдыхает, чтобы не разбудить спящего принца, который даже и не слышит его сейчас. — ...Я больше не уйду. Только и ты не вытворяй подобного, ладно? Блять! — Судорожно выдыхает Блиц, стараясь ругаться шепотом, а также сдерживая подступившие к горлу слезы // глаза все еще жгло.
             — Ты так меня напугал.

Блиц не лукавит, когда говорит о том, что по-настоящему испугался за него сегодня. И этот страх дал ему понять нечто очень важное, пускай даже и осознание этого его тоже пугает до онемения в пальцах. О чем он? Столас ему небезразличен. И никогда не был. Откровенно говоря, но Блиц проебал тот самый момент, когда позволил всем этим чувствам зародиться и окрепнуть в своем сердце. Привязанность в Аду? Отношения? Любовь? Все это казалось ему искусственным. Фарс. Ему казалось, что подобного в Аду быть не может, отрицая, что попросту боится вновь пережить утрату, что не хочет проходить через ту самую боль, когда ты кого-то теряешь, когда тебя предают. Он предавал первым. Так было проще. Он всегда думал о том, что Столас заслуживает кого-то другого, а не паршивого беса, который всегда и все портит в своей жизни. Принц Гоэтии заслуживал другой жизни, в которой, как казалось Блицу, ему никогда не найдется места // и доводы принца звучали не очень убедительно, а также он попросту не пытался его даже выслушать. Но теперь Столас был здесь. Он едва не выбрал смерть из-за него, а теперь лежит у него на диване, а не в своей роскошной кровати. Честно? Все еще тяжело. И отчего-то Блиц вспоминает пьяные слова Столаса на той самой вечеринке. Он хотел быть для кого-то особенным, не понимая, что уже им был. Просто бесу было тяжело признаться в этом даже самому себе, а уж озвучить подобное вслух было и вовсе чем-то невозможным.

               Но Столас и был особенным. Во всем.
                         И из всего того количества народу, которое ненавидело Блица, испытать что-то искреннее
                                           он смог только к одному.

                            «Я хочу, чтобы кто-то заметил... Если я уйду»
                                        «ИДИОТ... Я БЫ СОШЕЛ С УМА, ЕСЛИ БЫ С ТОБОЙ
                     ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ»

Ему тяжело вспоминать тот самый момент, когда Столаса заковывают в цепи, а он лишь покорно принимает свое наказание. Блиц искренне не помнит, что именно он делал в тот самый момент [ помнит лишь то, что пытался добежать до принца, что горло жгло, а глаза застила серая пелена ], но отчетливо помнит весь тот ужас, который он тогда испытал. И ему не хочется проходить через это вновь. И если раньше он заведомо пытался сбежать от этого, то больше он убегать не намерен. Это еще хуже.

Блиц остается со Столасом рядом едва ли не до самого утра, уходя поспать лишь на какие-то три часа, так как спать ему и не очень хочется. Слишком много нервов. Слишком много эмоций. Он, конечно же, хотел увидеть Столаса вновь, но не таким же образом.

Утром к Блицу все-таки приходят мысли о том, что если они оба живы, то от этого и стоит отталкиваться. Они справятся. Ведь самое главное, что все еще дышат, а самого страшного не случилось. И если даже Столаса накроет депрессией, то он просто будет рядом; он купит ему много мороженного, а также будет смотреть с ним эти его блевотные мелодрамы. Может и цветок где-нибудь украсть? Он ведь их любит. Ах нет... Столас ведь когда-то отправил ему один из своих цветов в офис, Блиц притащил его домой, но совершенно забыл о том, а где же он был сейчас. Он вообще еще жив? Надо будет поискать. А вообще... главное ведь, опять же, что они все еще живы. И надо будет еще выяснить детали изгнания Столаса, а там уже и придумать какой-нибудь план. В жизни всякое дерьмо случается. Проходили. Но пока ты все еще дышишь, то шансы на что-то большее все еще были. И Блиц был тому примером.

Он проснулся раньше Столаса и Луны, быстренько обосновался на маленькой кухне и приготовил для всех завтрак, а именно блинчики со сладким сиропом. Блиц знает, что Луне блинчики нравится [ в голове проскальзывает короткое воспоминание о том, что вчера Луни назвала его отцом, а от этого сразу же становится теплее на сердце ]. А что же Столас? Внезапно приходит осознание того, что он ведь никогда не готовил Столасу. Отчего-то тело съеживается под волной горячего смущения, так как это что-то про семью, интимность и доверие. Но разве не это сейчас нужно Столасу? Блиц мысленно посылает себя нахуй, чтобы не думать о лишней херне, а затем быстро делает еще пару порций, если принц все-таки проголодался. Или ему пойти и мяса купить? Бес лихорадочно пытается вспомнить содержимое чужого холодильника, в который он наведывался ближе к утру для того, чтобы что-нибудь спереть, но вспоминает его очень плохо. Там точно было мясо... Но какое? Этого он не знает. И вряд ли что-то подобное ему по карману. А что у него есть? Молоко. Точно. Дома у Столаса стояли коробки с самыми разными хлопьями. А если их все-таки ела Октавия? Наплевать. Будут ему и блины с сиропом, и молоком теплое.

Блицу не хочется лишний раз выебываться, что-то решать, а уж тем более в чем-то обвинять принца. Тот спас его, а до этого и вовсе дал ему возможность стать кем-то другим благодаря своему гримуару // теперь же и камень Асмодея у Блица есть только лишь благодаря Столасу, а он, придурок, был чертовски зол на отпрыска Гоэтия, решив, что тот решил от него избавиться, что Блиц не настолько хорош для него, чтобы оставить соглашение в силе. Все. И теперь очередь Блица защищать Столаса от всего того, что сейчас с ним происходит, а также еще и будет происходить. Честно? Он столько раз проебался, что теперь настала его очередь замаливать все грехи, что звучало довольно комично, учитывая, что они уже в Аду. Но Столас ведь так и не услышал его извинений, как и не услышал еще очень много чего другого, но что бес попросту боялся сказать.

Приготовив завтрак, а также проследив за взъерошенной дочерью, которая, зевая, отправилась в ванную [ он вздрагивает, понимая, что мог бы вновь бросить ее одну ], Блиц вновь идет в сторону дивана, чтобы проверить принца. Как он там? Проснулся? Но Столас все еще лежит на диване, свесив свои длинные ноги через подлокотник, так как он попросту не помещался на всей этой конструкции. От этой картины хотелось лишь тяжело вздохнуть, но взгляд беса тут же смягчился.

— Эй, Столас. — Блиц, подойдя к дивану, аккуратно и нежно треплет его по волосам. — Пора вставать, принцесса. — он говорит так чисто на автомате, забывая, что сейчас подобные колкости лучше и вовсе не говорить. — Я вообще-то у плиты корячился, завтрак готовил, а ты все еще спишь. — он старается звучать непринужденно, помня, что вообще-то Столас все потерял, дома у него больше нет, как и его влияния. Да и за бесом тут вообще-то охотится местная налоговая, так что... Позавтракать им точно не помешало бы.

— Мы с Луни будем ждать тебя кухне. Просыпайся и приходи. Хорошо?

Блиц возвращается на кухню и на вопрос дочери, которая уже учуяла запах любимых блинчиков и теперь намеревалась все их съесть, о состоянии принца лишь пожимает плечами, а затем садится на стул. Что он может сказать? Он не знает. Что сейчас чувствует Столас? Увы, но Блиц не может прочитать чужие мысли, а то, что принц был подавлен, было ясно и так.

— Если ты можешь написать Октавии, то расскажи ей где сейчас Столас.

Принц ведь очень любит свою дочь. И явно ведь Столас вспомнит о своей девочке сейчас, когда первая волна шока и страха пройдет. Но пустят ли его к ней? Блиц все еще не знал всех подробностей, но тоже будучи отцом он понимал, что Столас будет волноваться о своем ребенке куда больше, чем за самого себя. Отчего-то эта птица совершенно не заботится о себе.

Но в этот раз Блиц останется, пускай даже этот придурок вновь попытается его прогнать или сбежать от него.
                             Не выйдет.

скоро занесу

и хохотать до боли в ребрах от того, что

выжили

Сёко смотрит на неё. Нобара чувствует, как взгляд скользит по её телу, по тому, как она держится. Нобара чувствует, как на нее смотрят - насколько окрепла, насколько осмелела, насколько она чувствует себя живой. Живой ли? Кугисаки кажется, что у Сёко не глаза, а холодный сканер. Кугисаки кажется, Сёко не просто смотрит, она её изучает. Сколько воли осталось в этих хрупких плечах? [Очень мало, госпожа Сёко, плечи дрожат]. Нобара хочет вновь заявить о себе, хочет стать громкой, хочет смеяться в лицо, горько язвить, сыпать оскорбления каждому, кто посмел решить, что она сломалась. Нобара хочет набрать воздуха в рот, закричать на весь мир, что она ещё тут, она не тень себя прежней, она живая. Живая, не сломанная, не истерзанная.

                                               — Ж И В А Я —

Но стоит Кугисаки набрать воздуха в легкие, она чувствует только ноющую боль в груди. Там, где под рёбрами бьётся девичья сердце, сейчас бьется только боль. Там, где раньше был смеющийся глаз, теперь только швы. Шёлковые нити стягивают грубые рваные края ее страшной раны, пытаются удержать на месте девичье лицо. Рассказали ли владельцу фермы шелкопрядов, что шёлк его гусениц пошёл на не изысканный наряды для лучших дизайнеров мира, а на хирургические швы для одной девочки, которая думала, что она сильнее, быстрее, лучше?

Кожа века воспаленная, покрасневшая. изуродованная. Нобара почти не переживает, что теперь она не вписывается в рамки стандартов красоты, потому что она калека. Нобара никогда не вписывалась. Не была красивой королевой школьного бала, за которую мальчики грызли друг другу глотки, а девочки мечтали набить обед битым стеклом. Кугисаки была просто громкой. Была шумной. Кугисаки Нобара доказывала миру, что она лучше всех.

Сейчас у Нобары голос тихий, колени дрожат, а позвоночник подводит. Не сложиться бы прямо здесь как карточный домик. 

                                                   — Н Е Т —

Нобара должна выстоять, выдержать, должна быть сильной. Если она сломается, значит Юджи был прав, когда боялся за неё. Значит Нобару нужно защищать,  переживать за неё. опекать. Нобара собирает себя по частям, выпрямляет спину. Госпожа Сёко собрала все осколки ее разбитого черепа, выходила, наполнила собственной позитивной энергией. Кугисаки должна быть благодарной. Госпожа Сёко вытащила Нобару с того света, не позволила ей остаться лишь силуэтом, обведенным мелом, на холодном каменном полу метрополитена в Сибуе. Так уж вышло, что все они — студенты токийской школы — лишь смертники, тикающие бомбы с часовым механизмом. Даже так Кугисаки не имеет права отказываться от дара собственной жизни, даже если жизнь эта держится на шелковых швах и металлических стяжках. Нобара молотком забивала гвозди, чтобы ранить врагов, теперь нужно забивать гвозди в собственные плечи, чтобы прямо держались.

[ Госпожа Сёко, я проваливаюсь в темноту, захлебываюсь ночными кошмарами.
Госпожа Сёко, вы видели столько смертей, столько искалеченных судеб, как вам удаётся оставаться сильной? ]

Вопросы жгут язык Нобары, но наружу не выбираются. Кугисаки закусывает губу, сдирает случайно передним резцом какую-то корку. Рот наполняется неприятным металлическим привкусом.

Молчание затягивается, превращается в пружину, сжимается туго-туго, остро-остро. От молчания становится душно, словно весь воздух из лёгких выкачали, не вздохнуть, не выдохнуть — только рот открывать можешь, как рыба, выброшенная на берег. Сёко приходит в движение первой, она подходит, берет в руки старую фляжку, ее тонкие пальцы на грубом горлышке выглядят еще более бледными и болезненными (почти как у Нобары). Сёко приходит в движение, разрывая статичный душный воздух кабинета, давая Кугисаки полное моральное право хотя бы просто дышать после своей дерзкой просьбы и не менее дерзких мыслей.

Дерзость — последний гвоздь, что остался у Нобары. Гвоздь, вбитый тяжелым молотком в оголенный тонкий нерв.

Кугисаки смотрит, как Сёко берет ее фляжку. Смотрит, как с противным звуком откупоривается пробка, чувствует, как воздух наполняется тошнотворным ароматом дешевого алкоголя. От одного только запаха Нобаре кажется, что глаза щипать начало. От одного только запаха внутри становится так тошно, что уже ничего не болит – ни швы, ни нервы, ни раздробленные кости, ни синяки, ни порезы. Вонь спирта изнутри горелкой опаляет все, заглушает. Нобара только слышит, как журчит жидкость в раковине, утекая сквозь слив в трубу, а потом проваливается вниз-вниз-вниз. Кугисаки кажется, что дешевый алкоголь даже трубы прожечь может. Что бы он сделал, попади внутрь нее?

Нобара слышит, как журчит жидкость, но в ней нет ни злости, ни огорчения, ни разочарования. Госпоже Сёко лучше не знать, как она добыла эту флягу с удушливым спиртом, с жидким ядом, способным растворять живые ткани и чугунные трубы. Госпоже Сёко лучше не знать, как хорошая девочка Кугисаки Нобара в выстиранной школьной форме (даже пятен крови на рукавах не осталось, что за педантичность) стояла в круглосуточном небольшом магазине под холодным светом белых ламп и скалилась-улыбалась ночному продавцу. Справедливости ради он не хотел продавать алкоголь девчонке в школьной форме, не хотел даже связываться с ней (у нее улыбка дикая, молоток на поясе висит, между пальцами зажаты стальные гвозди, а взгляд горит ярче подожжённой самбуки). Не хотел даже смотреть в ее сторону, но смотреть пришлось. А там на точенном девичьем лице черная повязка, скрывающая глаз, там кожа бледная, натянутая, болезненная. Продавцу тогда показалось, что эта девчонка пережила слишком много, пускай расслабится напоследок. Ему тогда просто стало ее жалко, Нобара это почувствовала, заметила, увидела, и тогда ей стало тошно.

Кугисаки в гневе — смешная маленькая буря — смейтесь, пока гвозди в лицо не прилетели.

Пространство вокруг стремительно наполняется движениями, действиями, звуками. Сёко выбрасывает флягу, отправляет ее в мусор, с глаз долой, чтобы только не видеть. Запах дешевого алкоголя долго-долго висит в воздухе, жжет изнутри ноздри. Сёко открывает ящик, скрип старого замка ржавым когтем вскрывает черепную коробку , а потом из самого дальнего угла на свет вытаскивают пыльную бутыль. Под белым светом электрических ламп жидкость внутри кажется янтарной, перекатывается от одной пыльной стенки к другой.

Сёко смотрит на Нобару серьёзно, изучающе. Сёко говорит с ней, называет ее взрослой, обещает не осуждать, не ругать, не доносить. Госпожа, Сёко, кому вы расскажите, мой учитель закрыт, заперт в каком-то кубе, даже Юджи не сумел вытащить его. Нобара слушает внимательно, ловит каждое движение. Смотрит так, словно отражение видит в разбитом зеркале, и отражение почему-то с ней говорит. Ты взрослая, Кугисаки, ты со своей жизнью можешь делать, что угодно.

И Нобара смеется. Смех разрывает пространство, воздух медблока лопается от звонкого девичьего хохота. Он раскатистый, дрожащий, заразительный, словно кто-то иглой попал в кончик нерва, зажатого прямо где-то между сердечными камерами. Кугисаки смеется, смотря на бутылку дорогого алкоголя; смеется, смотря на Сёко, которой наверняка очень сильно хочется закурить. Смеется, потому что смех — единственная реакция на неловкость ситуации, неказистость слов, на весь этот озлобленный мир.

— Взрослая. – повторяет Нобара, словно пробует на вкус, и слово перекатывается на языке шариками ртути. — Учитель, что значит быть взрослой? Я убиваю проклятья, умею управлять проклятой силой. Я вбивала гвозди себе в руки, чтобы противостоять чужой проклятой технике. Это взрослость? Мы с Юджи убили человека, и Юджи переживал очень сильно, а у меня внутри — пустота-пустота. Это взрослость? Я пережила Сибую, пыталась помочь хоть кому-то. Проиграла, а потом вы собрали меня по частям. Это взрослость?

Нобара смотрит на Сёко, словно заранее пытается угадать ответ, прочитать его под чужой кожей.

— Или я взрослая, потому что смогла купить алкоголь в круглосуточном магазине?

Кугисаки садится на кушетку, переводит взгляд, смотрит, как Сёко разливает виски по стаканам. Нобара никогда не была ни в барах, ни в других питейных заведениях, ее просто туда не пускали, да и самой ходить туда не хотелось. У Нобары было и других дел навалом, ей интереснее было рассматривать витрины дорогих бутиков, чем полки с дорогим алкоголем. Она осторожно, словно боится, что кто-то укусит, тянет руку, раскрывает ладонь, берет один из стаканов, принюхивается. Пахнет намного лучше, чем то, что притащила она, но запах алкоголя ноздри все равно щекочет. Нобара ожидает, что на вкус это будет как сироп от кашля, который ей давали в детстве, но реальность оказывается куда злее. Вкус у виски горький и сложный, проваливаясь вниз по пищеводу, напиток обжигает глотку. Кугисаки кажется, она проглотила само пламя, и искры теперь рассыпаются во все стороны. Если задрать кофту, будет ли видно свечение сквозь бледную кожу на животе?

Нобара делает лишь один глоток, осторожно и медленно — действует, как говорит Сёко, а потом просто морщится. Хочется зубами провести по языку, соскоблить привкус. Неужели это и пьют взрослые? Или все дело в тепле, что разливается по телу, которое обманывает тебя ощущением обманчивой любви.

Никто не любит тебя в этом мире, только бутылка виски согревает тебя изнутри.

Кугисаки бы с большим удовольствием пила холодный сладкий кофе, но, может, дальше будет лучше. Может, все намного сложнее, чем она себе выдумала. Не зря же весь мир сидит на алкогольной игле.

— Расскажите мне про Сугуру. — Нобара просит об этом тихо, крутя стакан в тонких пальцах. Ей кажется, она слышала это имя, но лишь как тень, призрак в старых стенах токийского колледжа. А, может, ей только кажется, и Нобара на самом деле ничего не слышала, просто имя было похожее. Девичий разум плыл от жара, что разливался внутри, но Кугисаки чувствует, что этот Сугуру важен для Сёко, раз она хранила бутылку для встречи с ним, ждала его. Кугисаки чувствует, что задевает что-то внутри Иейри, подковыривает ножом. Возможно там какая-то старая зарубцевавшаяся рана, а Нобара ее вот так срывает простым вопросом.

Но слова обратно не забрать.
Не проглотить.
Кугисаки Нобара смотрит на госпожу Сёко, а на языке крутится-крутится, жжется:
«переберем всех мертвецов, всех потерянных и оставленных?»