С приближением к горе у Лив словно открывается второе дыхание. Путь сюда занял не так много времени, как они предполагали, — даже несмотря на встречу с йотунами, твердо решившими вызвать Тора на хольмганг, и громовержцем из Башни, отличавшимся от истинного сына Одина разве что рыжими волосами да наличием молота. Лив наблюдала за происходящим с несвойственным ей азартом, даже не подозревая, насколько глубоко успела проникнуться скандинавской культурой. Ей нравилось сжимать тонкими пальцами оплетенную рукоять меча, завтракать и ужинать под открытым небом, любоваться розовым ковром вереска в лунном свете.
Раскинувшиеся вокруг пейзажи помогали ей ненадолго абстрагироваться от мыслей, терзавших валькирию последние несколько дней, — и все они неизменно вились вокруг фигуры бога, ворвавшегося в ее жизнь яркой золотистой вспышкой. Бога тысячи обличий, матери ведьм, того, кто, по мнению асов, несет лишь разрушение. Почти все это время он был рядом: предлагал безумные идеи, на которые, кроме нее, никто не соглашался; огненными залпами расправлялся с никсами и зелигенами; любил так, как не любил никто в Мидгарде. Стоило Лив вспомнить о нем, как по коже бежали мурашки: она почти телом ощущала его прикосновения, таяла от воспоминаний и где-то в глубине души ждала новой встречи — чтобы броситься навстречу и наконец задать все те вопросы, что мучили ее изо дня в день. Локи занимал все ее мысли, и держаться становилось невыносимо трудно: оставаться на плаву, анализировать происходящее, защищаться. Иногда ей хотелось просто остановить это путешествие и провести хотя бы один день наедине с собой и своими переживаниями — лишь бы попытаться заглушить боль разлуки и хоть немного переболеть им.
— Физически, — думает она, — я стала сильнее, но морально…
Лив не привыкла признаваться в слабостях — особенно сейчас, среди веттиров, людей, далеких и от психологии, и от психотерапии. Глядя на спутников, справлявшихся со своими бедами в одиночку, словно Дон Кихот с ветряными мельницами, она понимала: здесь и сейчас ей остается только стать Бароном Мюнхгаузеном, вытаскивающим из болота и себя, и коня, полагаясь лишь на силу собственных рук да немного на удачу.
Подойдя к подножию горы, Ванадис останавливается и, развернувшись лицом к группе, просит устроить привал. Лив смотрит на нее с легким недоумением, прекрасно зная, что подруга за все это время, проведенное в непривычных для нее условиях, явно не устала. Дочь ванов, уловив ее настроение, снисходительно улыбается и, завоевав внимание спутников, начинает рассказывать о лабиринтах и знаках, оставленных на стенах, — тех самых, что помогут им выбраться из пещеры по ту сторону.
— Предусмотрительно, — с долей восхищения отмечает Лив, несколько раз мысленно повторяя, что голова змеи указывает на выход. Верить хотелось в то, что шанс разделиться стремится к нулю, но она слишком хорошо знала: злой рок настигает внезапно.
— Не запомнить сейчас стратегически важную информацию — все равно что обречь себя на вечные блуждания в этих лабиринтах.
От пронизывающего ветра спасали только разожженный костер, скудный перекус перед сном и плащ, все еще хранивший тепло тела. Обсудив все по нескольку раз и еще раз повторив на сон грядущий расположение рун на стенах пещеры, они легли спать, заранее определив порядок дежурств, по которому Лив должна была встать через несколько часов. Сон у нее выдался беспокойный. Она сильнее кутается в плащ и что-то бормочет во сне, растворяясь в образах, терзающих сознание; выискивая даже в видениях переливы рыжих волос; надеясь, что он вот-вот появится — как в прошлый раз, с задорной улыбкой и разговорами о планах сотворить новый мир, а она будет ластиться к нему, пытаясь урвать хотя бы несколько секунд единения, тепла его рук и его дыхания.
Пробуждение становится глотком ледяной воды. Она резко садится на траве, сминая дрожащими пальцами плотную ткань плаща, из последних сил пытаясь удержать в памяти образы, мелькнувшие во сне; и когда наваждение спадает, медленно выдыхает, выбирается из пут полуяви и заступает на дежурство, устраиваясь поближе к еще не погасшему очагу. До Асгарда Лив почти не видела снов — ни дурных, ни хороших. Теперь же, по мере пробуждения силы, видения становились все реалистичнее и осознаннее. Ей казалось, что они несут в себе какой-то смысл, только уловить его пока не получалось, а спрашивать было боязно. Где-то глубоко внутри уже прорастал страх: а вдруг ее просто не поймут? Она ведь всего лишь мидгардка, которой посчастливилось прикоснуться к великой силе Одина, — силе, осознать которую, увы, дано далеко не каждому.
— Локи наверняка знает ответы на мои вопросы, — с легкой тоской отмечает она, протягивая руки к языкам пламени и сгибая озябшие пальцы. — Но Локи здесь нет, и задавать вопросы некому.
Ночь выдается спокойной: только где-то в горах завывает ветер, играет листвой редких низкорослых деревьев, мягко касается порывами цветущих крокусов. Она подставляет лицо ветру и просто ждет, пока истекут ее два часа бдения, чтобы вновь вернуться в объятия Морфея и надеяться на мимолетное видение, которое не случится и этой ночью.
Даже темноты бояться лучше вместе
Скоро ей вообще не хватит места
Скалы — острые и скользкие. Пока Лив пытается покорить высоту, у нее сбивается дыхание и потеют ладони. Валькирия натужно выдыхает и изо всех сил цепляется за выступы, судорожно пытаясь понять, куда бы надежнее поставить ногу. Горы опасны: зазеваться, не найти опору — значит погибнуть. Она знала это еще до начала восхождения, но знание, как назло, почти ничем не помогало.
— Кто бы мог подумать, — недовольно произносит девушка себе под нос, — что для путешествий по мирам нужно еще и курсы по скалолазанию пройти.
Лиод, услышавшая ее возмущение краем уха, усмехается и немного замедляется, страхуя, в то время как Ванадис обгоняет их и уходит вперед, указывая на темный зев пещеры высоко над головами.
— Пещера очень красива изнутри, — бросает ветте через плечо. — Там есть стены из прозрачного хрусталя, а местами идти придется сквозь расколотые друзы аметистов. Давайте быстрее!
Она говорит с таким воодушевлением, что за слова, подхваченные ветром, невольно хочется ухватиться, словно за устойчивый выступ. Лив тепло улыбается подруге и ускоряет шаг следом, уже предвкушая своды, невероятные по своей красоте. И красота эта, открывшаяся ей сразу у входа, действительно поражает — несмотря на затхлость и пыль. Но, кажется, Ванадис не разделяет восторга мидгардки, замирая в проходе прямо под грудой тесно нависших сталактитов. Сагр, обходя сталагмиты, останавливается рядом с дочерью ванов, заметно напрягшись.
— Ты заплутала? — с оттенком сочувствия интересуется он, складывая руки на поясе.
— Нет! Это единственная пещера в этом пике, я не могла, — растерянно отзывается Ванадис, капризно поджимая губы.
— Странно все это, — Лив складывает руки на груди, оглядываясь по сторонам. Ситуация ей не нравилась и доверия не вызывала. Напряжение разливалось в воздухе плотным, едким облаком, будто до него можно было дотронуться рукой. Стук о камень в темноте и шаркающие шаги мгновенно привлекли внимание группы: Улль напрягся, вглядываясь во мрак и занося руку над колчаном, Тор перехватил молот поудобнее, Лив и Лиод, ощутив на теле броню, сжали рукояти мечей, готовясь к худшему; и, кажется, излишняя осторожность на этот раз не подвела.
— Я тебя ждал. Спасибо, что не подводишь, — из темноты вышел старец, опирающийся на посох. Они не видели ни его глаз, ни лица — лишь светлую бороду и плащ с меховым воротником. Издали он… казался обычным. Неприметным. В Мидгарде таких же стариков — пруд пруди.
— Исангрим? Ты нас ждал?! — Ванадис, видимо узнав мужчину, зашипела и попятилась назад. Лив же не ощущала ни страха, ни тревоги — скорее озадаченность. Тон Исангрима был спокойным: в нем не звучало ни угрозы, ни злости, словно он и впрямь ждал Ванадис и был готов к этой встрече. От этого на душе даже стало чуть теплее: может, они зря разволновались и спокойно доберутся до его дома?
Не меняясь в лице, он приглашает их идти за собой вглубь пещеры. Тор, по-прежнему держа молот наготове, ступает первым, заслоняя остальных широкой спиной. Лив держится сразу за Ванадис, взывая ко всем богам, чтобы встреча со старцем не обернулась очередной ловушкой.
— … мне надо было еще тогда сказать, что Глаз Одина у меня.
Хриплые слова старика отзываются в голове набатом — и, судя по всему, тревожат не только ее. Обернувшись через плечо, валькирия замечает, как вытянулись лица друзей. Сглотнув, она растерянно отводит взгляд вниз, лишь бы не споткнуться. Чем дольше Исангрим говорил, тем явственнее становилось ощущение, что обращается он словно вовсе не к ним; судя по молчанию, Ванадис тоже не понимала, к чему он ведет — и главное, зачем. В какой-то момент его речь, текшая спокойно и ровно, как река, оборвалась, и единственным звуком, нарушавшим звенящую тишину, остались удары посоха о камень да тяжелое дыхание путников. Оливия потеряла счет времени: ей казалось, что этот переход длится бесконечно. Смутное чувство тревоги медленно отравляло изнутри, и она всеми силами пыталась от него избавиться, до последнего уповая на добродушие старца.
— Если ты здесь ради ответов, ты в своем праве, — он неожиданно нарушил тишину, остановившись и развернувшись к компании. — Но я не думаю, что тебе нужны ответы, Локи.
Услышав знакомое имя, Лив чувствует, как внутри все сжимается. Ноги слабеют. Неужели он рядом? Идет следом? Слушает, впитывает каждое слово? Сердце в груди не замирает — вовсе останавливается. Потеряв всякую бдительность, она оборачивается на изумленные лица друзей, глупо надеясь увидеть блеск родных янтарных глаз. И в этот миг ей уже совершенно плевать, что пол под ногами трещит, осыпаясь мелкой каменной крошкой, забивающейся в перфорацию подошвы. Потеряв равновесие, валькирия падает на одно колено, едва сдерживая вой боли, и тут же второй ногой проваливается в дыру. Ни времени, ни сноровки, чтобы подняться, отпрыгнуть или броситься в сторону, у нее уже не остается. Испуганная, разъяренная от осознания, что они все-таки угодили в ловушку, Лив успевает лишь сорваться вниз вслед за остальными — навстречу, как ей кажется, неминуемой смерти. Единственным, кому хватает реакции что-то предпринять, оказывается Улль. Лучник выпускает стрелу в тот самый короткий миг между осознанием падения и ударом гравитации. Наконечник вспарывает воздух и проходит сквозь смеющегося старика, высекая искры в глубине пещеры.
Страх сковывает горло: она не может ни кричать, ни плакать. Только зло кусает губы, представляя, как выдирает волосы из бороды старика, и закрывает лицо руками, пытаясь сгруппироваться, — ровно до того момента, пока с глухим ударом не падает на уступ, выбивая воздух из легких. Вместо скулежа и крика — хрип. Хрип, полный боли, ненависти и ярости, переплетенный со скрежетом крепко стиснутых зубов; она из последних сил держится, чтобы не расплакаться от боли, разливающейся по всему телу.
В пещере тихо. Настолько тихо, что от отсутствия звуков падающих тел на нее накатывает новая волна ужаса. Слишком буйное воображение тут же рисует картины, не приносящие ни малейшей радости: искалеченные камнями тела друзей, изломанные, мертвые. Боясь поверить в это, она судорожно сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сориентироваться и хотя бы приблизительно понять, что делать дальше. Вспышка, озарившая пещеру, гаснет так же внезапно, как и появилась, а следом раздается глухой рокот, похожий на раскат грома, — настолько мощный, что внутри все сжимается еще сильнее. Интуиция подсказывает: ничего хорошего ждать от такого звука не стоит. Быстро оглядевшись, Оливия юрко протискивается в узкий проход — как раз в тот миг, когда в воздух взмывают клубы пыли, подхваченные стремительным потоком воздуха.
— Тор? — слабая надежда на то, что громовержец все-таки успел применить силу, позволяет хоть немного выдохнуть. Если это действительно так, остальные могут выжить — особенно если помнить слова Андвари о том, что время в Башне эфемерно и, по сути, не имеет привычного значения. Осознание того, что она осталась одна, пугает, даже несмотря на то, что она помнит о знаках, оставленных Ванадис. Здесь, в Башне, да и вообще в Девяти мирах, валькирия так и не привыкла к одиночеству. Сейчас оно воспринималось вовсе не как радость единения с собой; но оставаться здесь вечно она тоже не могла.
Тяжело вздохнув, Лив решает идти дальше — наощупь, в кромешной тьме, уповая лишь на каплю везения да удачу. Путь дается тяжело, и единственным ориентиром становится пурпурный отблеск в конце расщелины.
— Других вариантов нет, — зло пыхтит она, жалея, что при себе нет ни фонаря, ни зарядки для давно севшего смартфона.
Чем ближе к проходу, тем ярче светится россыпь камней: небесно-голубой отсвет цепляет взгляд, будто сама гора решила покрасоваться перед ней напоследок. Проход выводит ее на дно еще одной трещины в теле горы, и она, ведомая единственным возможным маршрутом, послушно бредет вперед, надеясь встретить здесь хоть кого-нибудь из своих.
— Локи? — периферийным зрением она цепляется за всполохи золота и застывает у самого края прохода, не веря собственным глазам, теряясь и чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Одним своим видом он выбивает у нее почву из-под ног — так сильно, что колени подкашиваются. В полумраке он выглядит плохо: осунувшийся, изможденный и, кажется, раненый. Лив судорожно выдыхает, хмуря густые брови, и тянет к нему руку, боясь, что он — очередное видение. Мираж, который вот-вот рассеется.
