Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Отчет совсем вскоре покоился на столе у босса. На рабочем месте было пусто, что, в прочем, не удивительно и даже в некотором смысле привычно, ведь начальник отдела имел привычку слегка задерживаться на обеде, в лучшем случае на часа 2, а то и почти до конца рабочего дня, если настроение его было особенно паршивым. Так или иначе, для Ким Докчи так было даже лучше - можно было лишний раз не встречаться с кем-то из местных напыщенных личностей, смотрящих на простых рабочих с высоты своего поста.

Слабо потирая ладонью лицо, юноша все еще пытался отделаться от мысли о невольном столкновении в коридоре.
"Черт возьми, он точно достаточно извинился перед тем, в кого врезался? А в прочем, кто вообще это был? " - в разуме смутно вспомнился образ человека где-то на голову выше него и слова извинений. Хотя в последнем Докча уже не был уверен на все 100%, но... на душе немного полегчало от мысли, что кажется тот "некто" не пострадал.

Пальцы плавно обхватили прохладный металл дверной ручки и парень вошел в пустой игровой кабинет. Здесь все было так же, каким это место оставил ранее куратор стримера, ну, или почти так же. Бегая глазами по комнате и оставленным запискам, юноша осторожно убирал стикеры один за другим, аккуратно складывая их в своих ладонях. Подойдя ближе к столу, он наконец заметил сменившуюся заставку. На фоне синей светлым пятном распласталась фигура кальмара.

- Это даже... забавно что ли? - почему-то не ощущая обиды на такую маленькую шалость в ответ на его подколку с рыбой, Докча выключил компьютер, прислушиваясь к замедляющемуся ходу охлаждающей системы в блоке. Пальцы ловко сорвали оставшиеся стикеры с рабочего стола, не тронутая бутылка была взята с собой, а свет в помещении снова выключен. В ближайшее время, эта комната будет свобода.

Крутя в руках записки, что он оставлял Ю Джунхеку, Докча слабо хмыкнул, подумав о маленькой, крайне глупой идее вырезать из этих бумажек форму лунной рыбки. Скомканные листочки были закинуты в урну, а в чат к стримеру отправилось несколько новых сообщений.

[15:09] "Добрый день, стример". - эти слова пальцы отбивали уже как-то машинально. И не смотря на множество идей, копошащихся в голове парня, пока что содержания сообщений можно было кратко описать как:
"1. Напоминаю о написании поста о вашем официальном зачислении в сотрудники МиноСофт.
2. Прошу вас заполнить анкеты. Это необходимо не столько компании, сколько сделано для вашего же комфорта в работе и сотрудничестве. "
Основные моменты в работе были затронуты, а потому в ближайшее время, Докча мог только заниматься отчетностью и рекламой в отношении солнечника. Это конечно не значило меньше работы, однако, возможно, теперь не будет таких скачек вперед-назад по поводу того, за что бы ухватится сегодня в оформлении своего стримера как кого-то действительно достойного внимания.

Плюхнувшись за стол, Ким Докча погрузился в чтение сообщений от модерации канала Ю Джунхека.
[Модератор 1. "Узник золотого обруча" сообщает]
- Да, фееричное вчера было появление у нашего новичка. Мне даже стало чуть более интересно наблюдать за движем. Лол.
[Модератор 4. "Будда в отпуске" сообщает]
- Не считая того количества банов, что мне пришлось раздать, атмосфера и правда стала довольно... буйной. Я бы предпочел, чтобы новичок не разжигал новых конфликтов и не запускал лишних паст, и так работы хватает. >:с
[Модератор 3. "Под звездным пологом" сообщает]
- Иногда меня забавляет насколько древними методами ты выказываешь свое недовольство. Кажется с тебя уже песок сыпется, не думаешь?
[Модератор 4. "Будда в отпуске" сообщает]
- Да какое тебе дело, как я выражаю свои эмоции? =.=
[Модератор 2. "Бутыль спиртного" сообщает]
- Так, дамы, не ссоримся. А то наш стример не в настроении и его гнев обрушится на наши головы, ух-ху!

Наблюдать за общением этой четвертки было забавно, тем не менее, парень уже успел изучить кто из них какие функции выполнял:
"Узник" был тем модером, который вмешивался только в случаях крайней необходимости и по прямым запросам Ю Джунхека. Он составлял простые, но понятные опросы во время стрима и голосования. Изредка постил ссылки, но делал это как-то уж очень лениво, в отличии от колких комментариев, которые он изрядно сыпал как в сторону самого стримера, так и обращая свою немилость на его сокомандников.
"Будда" самый общительный и доброжелательный модератор. Он вводил в курс дела новичков, рассказывал о произошедшем и... по глупости часто попадался на глупые текстовые шутки. Тем не менее, он отлично справлялся с фильтрацией чата от спама и придурков. Даже досадно, что Докча слету попал в немилость такого трудолюбивого человека...
"Под звездным пологом" был самым редким гостем. Кажется, он даже не на всех стримах бывал, но судя по реакции, которую вызывали его баны совсем отбитых пользователей, народ его уважал и иногда даже просил о личном бане, лол. Кажется, у этого парня была своя фан. база среди зрителей Ю ДжунХека.
"Бутыль спиртного" был неким диджеем всей вечеринки стримов. Так же постоянный наблюдатель за чатами, охотно подхватывающий пасты и шутки. К слову, он был одним из тех, кто пару раз закинул в чат несчастную рыбу, так схожу со стримером лицом. Но в большей степени его роль была следить за скоростью стрима, проверять его технических показатели и конечно же ставить музыку.

Докча еще думал о то, как он будет вписываться в общество этих довольно активных ребят. В своем модерском чате они общались между собой куда более бойко, чем в сообщениях стрима, хотя и там не редко кидали друг другу приветствия, если замечали присутствия знакомого. Так или иначе, нужно постепенно вливаться и в этот коллектив...
[Модератор 5. "Демонический кальмар" сообщает]
- Всем привет, приношу извинения за то, что так без расшаркиваний вчера уложил чат. Но не обещаю, что это не повторится. Нужно было как-то внести в общество новые стикеры.

В чате на время повисла гробовая тишина....

Кулак прилетает в скулу, Хао отшатывается - ему прилетает не только костяшками, но и духовной силой, чистой яростью - и смеётся. Вихрь чужих эмоций кружит голову, от своих же он и вовсе будто бы пьянеет, и ему так хорошо - впервые в этом холодном и диком мире хорошо. Энергии поглощённых Они хватает, чтобы наконец хоть немного согреться, утолить этот изматывающий голод, и на контрасте этих двух моментов Хао ведёт так, как не вело от первого единения с великим духом огня.
Не то чтобы он в состоянии сравнить, конечно.

Хао смеётся и получает ещё один удар, но даже не тянется перехватить руку, удержать, остановить - запоздало чувстует желание прижать к себе, но Хао приходит в себя и видит - она уже не справляется, уже опустилась на землю, он её удержать - поддержать - не успел.
Холод несостоявшегося прикосновения проходит волной по его странному телу, но Хао слишком хорошо, он не думает сейчас ни о нависшей угрозе, ни об обратном отсчёте до прибытия нового отряда, ни о непростом пути впереди.

Анна всё повторяет свой вопрос, и Хао не в силах удержать улыбку, хотя скулы порядком саднят. Он на пробу пару раз двигает челюстью, обхватывает нижнюю пальцами, слышит щелчок, но почти не чувствует боли. После нескольких недель в этом мире он чувствует себя почти всесильным от двух поглощённых демонов - как и всегда, всё решает не абсолютное значение, а разница в силе - с другими и с собой прошлым.
Анна посылает его в ад, и впервые мысль о чудовищных для новичков и родных для Хао кругах Великого духа горчит.
Хао стал сильнее, но всё ещё не чувствует связи с ним. Хао всё ещё не уверен, что сможет туда вернуться.

- Если бы я только знал, что ты так меня ждёшь, Анна, - выделяет имя и чуть морщится - челюсть всё ещё ноет, - и не договаривает очевидное. Хао слишком наслаждается силой, моментом, встречей и самим собой, чтобы смолчать, удержаться от наглости. Ему бы поостеречься новой волны ярости, поберечь челюсть и другие не менее ценные места, но он знает - если что, следующий выпад поймает. Успеет прочувствовать сейчас особенно чутким к чужому фурёку нутром и подготовиться. - Но и ты не особо-то меня звала. Так что я, можно сказать, заранее.
И это правда - Хао принял, как данность, что его пробудили за добрую сотню лет до грядущего турнира, без ложной скромности посчитал, что именно сейчас этот мир нуждается в нём больше, чем когда-либо, но всё ещё не мог не ворчать, что по чужой милости ему приходится существовать во времени, когда на Земле нет связи с Великим Духом.
Ему просто не с чем сравнивать, чтобы понять, что дело не только во времени.

Он подходит ближе, садится на корточки напротив итако, сквозь новую внешность видит привычное, всё ещё детское лицо.
- И вот он я, здесь, перед тобой в этих трущобах. Что мы будем делать дальше? - у него был план, у него всё ещё есть план, но ни в одном из (двух с половиной) продуманных вариантов, ни в одной самой наивной и самоуверенной фантазии он не предполагал, что первым же шаманом, которого он встретит, окажется Анна. Теперь не придётся разгадывать местную систему и технику, Хао отчего-то не сомневается - не придётся искать укрытие. Не придётся больше быть одному.
Он спрашивает, какой у них следующий шаг. Смотрит пристально, взгляд не отводит, вслух не произносит: ты со мной?
Не спрашивает, но ответ ищет в каждом вдохе.

На миг опустевший взгляд Дэ Хо скользит по рукам, что лежали на коленях. Дрожь волной прокатилась по всему телу от осознания, что пальцы едва заметно подрагивают. Он боялся посмотреть вбок. Не мог преодолеть себя, даже на мгновение взглянуть на прикованного наручниками Ки Хуна. Он всех подвел, всех подставил, испугался настолько, что все пошло прахом.
Нет, вовсе нет, все совсем было не так, и он тут ни при чем. Вся эта затея изначально показалась Дэ Хо провальной. В таком случае, почему он решил выступить вместе со всеми? Ответ очевиден — он видел надежду в чужих глазах, слышал твердость слов, уверенность в том, что в этот раз все получится. Особенно верил в победу Чон Бэ. А что они знали на самом деле? Да ничего! Количество треугольников, квадратов и кружков, выходы из этих запутанных лабиринтов, количество глазков камер, которые следили за каждым их передвижением.

Они. не. знали. ничего.

Каждый, кто взял в руки оружие, сам обрек себя на смерть, а он спасся. Он не виноват в том, что оказался умнее и не сунул голову в пасть льву, когда та окончательно захлопнулась.
Шмыгнув носом, Дэ Хо подтянул к себе колени, сминая белую простынь на кровати, и уложил на них руки. Вдох-выдох, попытаться успокоиться, забыть то, что уже случилось, отпустить.

Чья-то рука легла на плечо Дэ Хо, заставив его вздрогнуть всем телом. Расширившиеся от ужаса зрачки заполнили радужку, а испуганный взгляд уставился в лицо Ён Сика.
— Эй, ты как?
Дэ Хо нахмурился, словно не расслышал за громкими ударами собственного сердца чужие слова. Через секунду сказанное Ён Сиком дошло до мозга.
— Нормально, нормально, — в подтверждении слов, он кивнул головой, опустив взгляд на руки. Те снова дрожали. Испугавшись, что это станет заметно, Дэ Хо сжал пальцы в кулаки.
— Бедняга, он ведь так старался.
Дэ Хо исподлобья глянул на Ён Сика, заметив, как тот мотнул головой куда-то в сторону.
— Столько человек погибло зря. Но мы хотя бы попытались. Эх, я мог бы тоже пойти с вами, выступить единым фронтом против этих ублюдков, но... мама, сам понимаешь.
Ён Сик виновато пожал плечами и улыбнулся, словно оправдываясь за то, что все еще жив. В отличие от тех, кто уже никогда не увидит света солнца.

Сглотнув ком, вставший в горле, Дэ Хо заставил себя повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на Ки Хуна. Волна паники накрыла с головой, забившись в легкие, мешая дышать. Он смотрел на Ки Хуна не мигая несколько долгих секунд и собственная вина, мрачная, вязкая, густая, как патока, пробралась в каждую клеточку тела.
На какое-то жалкое мгновение Дэ Хо почувствовал непреодолимое желание рвануть вперед, упасть перед Ки Хуном на колени и молить о прощении. Он их подвел, он всех подвел, но он исправится, честное слово. Мгновение прошло, а вместе с ним и унизительная мысль преклоняться перед глупцом, что повел ни в чем неповинных овец на заклание волкам.

Так ли он на самом деле виноват или большая часть вины лежит на другом?

***

Очередная игра, очередные правила, очередной взгляд в сторону Ки Хуна. Дэ Хо сжимает в руке нож так, словно это его последняя надежда. Они оказались по разные стороны баррикад, но так ли это важно? Возможно в конце этой игры один из них умрет.

Кто? Кто умрет?

Дэ Хо наблюдает за тем, как команда «прячущихся» покидает общий зал. Вокруг него сразу становится шумно. Разговоры не смолкают. Одни уже объединяются в коалиции, другие — и Дэ Хо замечает это в их глазах — жаждут чужой крови. Они будут охотиться на людей, как на бездомных собак. Шумный вздох срывается с губ мужчины. Давно ли они были людьми? Полные милосердия, заботы о близких. Сейчас каждый похож на сумасшедшего зверя, низвергнутого цивилизацией на дно, где существуют только примитивные инстинкты.

Бей, беги, замри.

Настал их черед. Один за другим игроки, сжимающие ножи, проходят через арку, затем через ворота. Те захлопываются за спиной. Дэ Хо вертится вокруг своей оси, оглядывает множество ответвлений и коридоров, дверей и проходов. Инстинкт зверя, тот самый, который помогает человеку выжить в опасной ситуации, заставляет анализировать местность, искать, где может спрятаться враг, где он сам мог бы спрятаться. Дыхание на миг замирает от осознания, что он стал совсем, как они, те, кто окружает его, готовясь к кровожадной расправе. Взгляд Дэ Хо скользит по лицам разбредающихся в разные стороны игроков. Ему нельзя стоять на месте, надо что-то делать, куда-то идти.
А Ки Хун? Что он будет делать, когда столкнется с Ки Хуном? Убьет его или попытается сбежать? Он опускает взгляд на нож в руке, перебирает пальцами, поудобнее хватаясь за ручку. Придется действовать по ситуации. Главное не поддаться страху.
Сколько бы Дэ Хо не пытался кичиться, высоко задрав подбородок, страх продолжал ворочаться внутри, касаясь липкими щупальцами стенок желудка.

Он не умрет здесь, он выберется, чего бы ему это ни стоило.

— Вы бог?

Вопрос, что застал его врасплох, но не смог лишить его лица той невозмутимости, которой обладала поверхность озера в безветренный день. Вопрос, на который он не торопился отвечать, вглядываясь в незнакомые ему черты и пытаясь разгадать суть этого неожиданного порыва. При этом было совершенно неважно, что он не причислял себя к божественному пантеону — его природа была всецело пропитана властью, столь же неоспоримой, как законы мироздания, но она была иной, далёкой от надменного блеска небесных чертогов, что распоряжались судьбами всего живого с бесстрастием падающей гильотины, стремясь обуздать не только ход времени, но и принципы жизни и смерти. Там, наверху, жаждали абсолютного контроля, безжалостно выжигая всё, что не вписывалось в их каноны, и налагая оковы на естественный процесс эволюции. Его же власть не искала подобного господства — она была подобна самому океану: неодолимая, не знающая преград, позволяющая жизни течь и меняться, вместо того чтобы превращать её в застывший монумент чьей-то прихоти. Ведая о том, какой кровавый след тянулся за Селестией сквозь эпохи, Нёвиллет не испытывал ни малейшего желания стоять подле неё. Эта близость для него была подобно яду, впрыснутому в чистый источник, оскверняющий его безупречность. Но в настоящее время он был вынужден признать, что божественная длань, занесенная над Тейватом, по-прежнему вершила судьбы по собственному произволу.

Его молчание затянулось, а женщина тем временем продолжила говорить. Он прислушался, надеясь узнать больше о сложившейся ситуации, однако продолжал изучать её облик. Его внимание цеплялось за каждую деталь образа незнакомки: её волосы, подобные саргассовым нитям, переливающимся золотом в озёрных водах, и бледную, словно морская пена, кожу. Но более всего его занимал необыкновенный цвет её глаз. Один сиял холодом берилловых раковин, сокрытых в глубине лазурных гротов, в другом же теплился мягкий, медовый свет, напоминающий сердцевину маркота. Такая примечательная гетерохромия невольно заставила его вспомнить глаза той, что, будучи преданной великой цели, исполняла свою трагичную роль до самого финала пьесы, не ожидая аплодисментов. О, как подчас были полны смятения те чистые и добрые глаза. Смахнув это лёгкое наваждение, юдекс обратился к потерянной женщине. Его голос внушал то редкое чувство безопасности, которое в шторм дарила кораблям тихая гавань.
— Госпожа Мелиноя... хотя, быть может, мне стоило бы обращаться к Вам в соответствии с Вашим титулом принцессы, — он призадумался на мгновение, но потом продолжил, — Так или иначе, Вам будет полезно узнать, что Вы сейчас находитесь в месте под названием Кур-де-Фонтейн. Вам повезло, что первыми Вас нашли мелюзины. Судя по всему, Ваше появление в городе вызвало большой переполох. Испуганные жители вряд ли показались бы Вам любезными. Хотя мне всё ещё интересно каким образом Вам удалось так сильно напугать их... Насколько я вижу, это не было Вашим первоначальным намерением. 
— Месье Нёвиллет, госпожа Мелиноя действительно не хотела навредить жителям Фонтейна, — нашлась одна из мелюзин после долгого молчания, — Она потерялась, но мы действительно не знаем путь к тому месту, в которое она хотела попасть... в Тар... Тарара... э-э... а как называлось то место, куда Вы хотели попасть?
— Тартар! Она хотела попасть в Тартар! Надия, ты опять забыла! — отозвалась другая.
— Да... простите.
— Ничего страшного, Надия. Не вини себя, — успокоил поникшую малышку Нёвиллет и снова обратил свой взгляд на потерянную гостью, — Значит, Вы держите путь в место под названием Тартар? Я хорошо знаю районы Фонтейна, поэтому с уверенностью могу Вас заверить, что места с подобным названием у нас нет. Но если Вы можете рассказать о нём поподробнее, возможно, я смогу Вам помочь... — на этом моменте он вспомнил, что не представился как следует и поспешил исправиться, — Я верховный судья или же «юдекс» Фонтейна, но Вы можете называть меня просто по фамилии — Нёвиллет. Что же до моей природы... В законодательстве Фонтейна отсутствует положение, налагающее запрет на занятие должности верховного судьи несмертными существами или представителями иных долгоживущих рас. В сложившейся ситуации иное вряд ли должно играть какую-то роль.
— Месье Нёвиллет, Вы же не отправите госпожу Мелиною в тюрьму? 
— Тюремное заключение в Фонтейне является мерой наказания только за доказанное преступление. Из того, что я знаю о ситуации, произошедшее можно отнести лишь к непредвиденному нарушению общественного спокойствия, возникшему вследствие недоразумения, поэтому беспокоиться не стоит. Но всё же я бы попросил госпожу Мелиною пройти со мной, дабы мы могли решить, как надлежит поступить дальше. От Вас не потребуется ничего, кроме честного изложения обстоятельств Вашего появления. Нам необходимо лишь зафиксировать факт Вашего пребывания в пределах Кур-де-Фонтейна и убедиться, что Ваша безопасность, как и покой наших граждан, более не подвергнутся угрозе.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Дивия поймала его взгляд и удержала его на короткое мгновение.

В едва заметной ухмылке Дорана, в довольстве, с которым он встретил ее слова, не было ничего обидного или снисходительного — напротив, это странным образом собирало ее, заставляло внутренне выпрямиться. После этого разговора она окончательно поняла, в чем же он разительно отличается от Камала. Наставник оберегал ее бережно, почти незримо, принимая на себя все, что могло задеть, напугать или выбить почву из-под ног, тогда как господин Басу не давал ей права спрятаться за чужой спиной. Не утешал, не убаюкивал мнимой безопасностью, не позволял и дальше цепляться за образ драгоценной госпожи, которую обязаны спасать другие. Он вложил в ее руку оружие, чтобы Дивия могла сама защитить себя, когда придет час.

Деви медленно выдохнула. Паника отступила, оставив после себя только неприятную сухость во рту и напряжение в плечах. Она крепче перехватила кханду, чуть меняя хват, будто пыталась не просто удержать оружие, а привыкнуть к самой мысли, что теперь оно принадлежит ей не как реликвия, а как продолжение собственной воли. Пальцы легли на рукоять неуверенно, все еще не так, как легли бы у человека, привычного к весу клинка, но в этом движении уже было намерение.

— В саду, — спокойно произнесла она, чуть склонив голову. — Здесь достаточно места.

Теперь можно было не прятаться, опасаясь, что Кайрас узнает об очередных «неженских» занятиях. Раньше сама мысль о том, что он увидит ее с оружием в руках, вызвала бы у Девии дискомфорт и почти юношеское желание пылко оправдаться, объяснить, что это необходимость. Но она больше не была сестрой, за которой присматривают. Не была той, кого можно одернуть, остановить, направить.

Голос Шарма звучал негромко, но ровно. Ей не хотелось, чтобы Доран услышал остатки прежней растерянности. Где-то за стенами поместья гул праздника становился гуще, удары дхака ложились на воздух тяжело и настойчиво, и в этом ритме почти не осталось ничего от мирного торжества. Напряжение, с которым Дивия проснулась на рассвете, никуда не делось — просто теперь оно обрело форму, понятную и осязаемую.

— Мне не потребуется много времени, — добавила Дивия, медленно проводя большим пальцем по навершию, словно прощаясь с прежним смыслом этой вещи. — Я вернусь.

Развернувшись, она ушла без спешки, хотя внутри все было натянуто до предела. Ей казалось, что стоит обернуться — и решимость даст трещину, обнажив то, что она так старательно прятала под ровным голосом и прямой спиной: страх, усталость, болезненную благодарность и почти детское желание переложить эту ношу на кого-то сильнее. Но Дивия уже слишком хорошо понимала, что подобной роскоши у нее нет.

Оставшись одна в своей комнате, она не сразу заставила себя отложить кханду. Некоторое время просто стояла посреди тишины, нарушаемой лишь доносящимися снаружи ударами дхака и приглушенными голосами слуг, завершающих последние приготовления к празднику. Свет, проникающий сквозь резные ставни, ложился на пол узкими полосами, и в этом теплом, почти ласковом свете клинок казался чужим — слишком тяжелым, слишком тесно связанным со смертью, чтобы принадлежать ей так просто.

Дивия медленно опустила меч на низкую скамью у стены и подошла к ширме. Пальцы, еще хранившие холод металла, дрогнули, когда она взялась за край ткани. Собственное отражение в зеркале показалось ей незнакомым: в чертах лица все еще читалась мягкость, унаследованная от прошлого, в котором можно было позволить себе быть младшей сестрой, за которую думают, решают и защищают. Но этот образ уже давно начал трескаться. Сегодня — окончательно.

Она, решив не отрывать Айшварию от дел, переодевалась неторопливо, почти вдумчиво, словно каждый новый слой одежды должен был не только дать свободу движениям, но и закрепить ее решение. Легкие ткани, уместные для праздничного дня, остались лежать на постели. Вместо них Дивия выбрала более удобный, сдержанный костюм, не стеснявший плечи и руки. Украшения одно за другим легли на столик рядом с зеркалом — серьги, браслеты, цепочка. Все, что могло звенеть, цепляться, напоминать о необходимости быть красивой, а не собранной, сейчас вызывало только глухое раздражение. Она оставила лишь самое необходимое, а затем принялась убирать волосы, чтобы ни одна прядь не упала на лицо в неподходящий момент.

Эти простые действия успокаивали. Давали иллюзию контроля, которого ей так не хватало последние недели. Дивия смотрела на свои руки — уже не дрожащие, занятые делом, послушные — и думала о том, как мало, оказывается, нужно человеку, чтобы снова почувствовать опору под ногами. Не обещание защиты. Не чужое присутствие. Иногда — только ясное понимание, что в следующий раз ты хотя бы попытаешься не быть беспомощной.

Мысль об Архате всплыла сама собой, почти виновато. Подручный действительно делал все, чтобы уберечь ее, и именно потому Деви становилось не по себе от того, насколько привычной стала эта зависимость. Он был рядом слишком часто, принимал на себя слишком много ударов — явных и тех, что оставались незаметными для окружающих. Невозможно вечно жить, полагаясь на чужую преданность и силу, даже если эта сила кажется безусловной. Особенно если она кажется безусловной.

Когда все было готово, Дивия вновь подошла к скамье и взяла кханду в руки. На этот раз хват получился чуть увереннее. Не лучше — просто спокойнее. Вес никуда не делся, но теперь она хотя бы не пыталась прижимать клинок к груди, как спасенную драгоценность. В ее ладонях он постепенно становился тем, чем и должен был быть: оружием.

Возвращаясь в сад, Шарма услышала, как дхак зазвучал ближе и громче. Доран ждал ее там, где она его оставила. При его виде в груди вновь коротко шевельнулось напряжение, но уже иного рода. Не то болезненное, липкое, что сопровождало ее с самого утра, а более ясное, почти деловое. Дивия остановилась в нескольких шагах от него, не позволяя себе суетливости, и подняла взгляд. Теперь между ними не было прежней растерянности, только расстояние, которое предстояло сократить не словами, а движением.

— Я готова, — тихо произнесла она.

Собственный голос показался ей более низким и собранным, чем раньше. Возможно, дело было в одежде, в мече, в самом решении, которое наконец обрело материальную форму. Дивия чуть опустила взгляд на кханду, устраивая ее в руках так, чтобы не выглядеть совсем уж неловко, и только затем снова посмотрела на Дорана.

— Скажите, с чего начать, господин Басу.

— Анька! Да что ж ты за девка такая дурная! — матушка редко церемонится в выражениях. — Я ж тебе говорила: сходи на озеро да воды набери, а ты что устроила? Расселась она тут крупу перебирать. Бегом, сказала!

От испуга шарики гороха выпадают из тонких цепких рук Аннушки. И ведь действительно — перед тем, как вывести коров на пастбище с отцом, она наказала перетаскать пару ведер воды, а Анька забыла об этом благополучно и решила облегчить матушке жизнь.

— Да сдался мне этот горох! — продолжает наседать она, хлопнув ладонью по деревянному и без того покосившемуся столу. Девушка в ответ тяжело вздыхает, наскоро поднимается с лавки и, желая утешить мать, аккуратно опускает ладони ей на плечи.

— Ну будет тебе, матушка, — дрогнувший голос выдает тревогу и страх, но Аннушка не поддается, — сейчас принесу воды, еще не стемнело. Не ругайся только.

Коромысло, спрятавшееся в углу, словно обиженно скрипит, когда Аннушка выдергивает его из-под лавки. Дерево гладкое, вытертое годами — отцовским плечом, ее собственным, еще с тех пор, как руки были слишком тонки, чтобы удержать полные ведра. Она накидывает его на плечо, подхватывает пустые бадьи и выскальзывает за порог, пока матушка не нашла новых слов для упрека.

Вечер стелется по двору сизым туманом. Коровы уже согнаны, трава пахнет соком и теплом. Аннушка идет к озеру знакомой тропой, и каждый шаг будто глушит остатки стыда за забытый наказ. Она и вправду хотела помочь — перебрать горох, чтобы матушка меньше горбатилась у стола. А вышло — опять не так.

Сверчки стрекочут настойчиво, как если бы подгоняли. Ива у воды склоняет ветви низко-низко, почти касаясь зеркальной глади. Аннушка ставит ведра на траву и на миг замирает, вслушиваясь в тишину. Здесь ее редко тревожат — ни крики, ни хлопанье дверей, ни тяжелые вздохи.

Она присаживается на корточки, зачерпывает ладонью воду. Холод обжигает кожу, но в этом холоде есть что-то родное. Аннушка наклоняется ниже, и ее отражение расплывается в зыбкой глубине. Лицо — бледное, с упрямо сжатым ртом. Глаза — слишком внимательные для простой деревенской девки.

Вода сегодня странная. Не шумит, не играет. Будто смотрит в ответ.
Аннушка медлит. В груди щемит непонятное беспокойство — не страх, нет. Скорее ощущение, что за ней наблюдают. Не из кустов, не с тропы. Оттуда, снизу. Она быстро оглядывается — пусто. Только ива шуршит листвой да комар над ухом ноет.

— Чего выдумываешь, дурная, — шепчет она себе, вспоминая матушкино слово.

Опускает ведро в воду — и замирает. Поверхность дрожит, хотя ветра нет. Легкая рябь касается ее босых ступней. Аннушка делает шаг назад, но пятки вязнут в кромке сырого песка. Озеро будто дышит. Медленно. Глубоко.

Ей хочется перекреститься, но рука не поднимается. Вместо этого она упрямо вытягивает ведро, полное до краев, и ставит его на берег. Сердце колотится чаще, чем следовало бы.

«Сейчас воды наберу и деру отсюдова. И все», — убеждает себя Аннушка.
Но ноги не слушаются. Она снова смотрит на воду — и чувствует, как внутри что-то откликается на эту темную глубину. Не словами. Тягучим, странным притяжением. Словно озеро знает ее лучше, чем родной дом.

Аннушка сглатывает, выпрямляется, но не уходит. Стоит на берегу, с коромыслом на плечах, и слушает, как в тишине начинает биться ее собственное сердце — слишком громко для одного человека.

Шинобу идет неспешно. Не торопится. Тропа плавно скользит вверх, витиеватой лентой уходя все выше в горы. Там, далеко вверху, ее ждет деревня и люди, которым требуется помощь. Клич о том пришел чуть меньше недели назад. Невиданная хворь охватила те края, сражая наповал, укладывая старых и молодых. Вина ли в том инфекции, что переходит от человека к человеку, или же какой демон расстарался — таинственная загадка. Шинобу сама вызвалась добровольцем, а наставник поддержал ее инициативу. Из всех столпов она имела наибольшее представление о лекарском искусстве, что могло помочь местным жителям. Поэтому, едва приняв поручение, она собрала все необходимое, распрощалась со своими девочками в Доме бабочки, да отправилась в путь.

Чуть сдвинув темно-синий, словно ночное небо, зонт назад, Шинобу поднимает глаза вверх и ловит на кончик носа каплю дождя, что разбивается осколками о ее кожу. Стальное небо вот уже несколько часов разражается слезами, даже и не думая останавливаться. Шинобу понимает, что скорее всего сырость и является причиной затяжной болезни людей в деревне. Об этих краях она знает лишь понаслышке, но сомневается, что столь неприятная погода будет длиться вечно. Тучи рассеются и яркое солнце своими лучами высушит землю, позволив людям погреться в тепле. Но когда то случится — ей неведомо.

Вскоре тропа, скользкая от луж, меняет градус. Шинобу больше не приходится прилагать столь много усилий, чтобы взобраться на холм.
«Вот и верхушки домов», — мелькает мысль. Одной ее достаточно, чтобы вызвать на лице Кочо благостную улыбку. В ногах уже ощущается легкая усталость, а сердце, спрятанное за грудной клеткой, колотится чуть быстрее положенного. Она все же человек, не камень, не деревянный столб, и сколько бы не тренировалась, все еще уязвима.
Ноги и низ хаори заляпаны в грязи, когда девушка минует последнюю ступень лестницы, ведущей к подножию деревни. Ее уже ждут, встречают сначала с опаской, как досадную помеху в привычном распорядке их простой жизни. Но мгновением после чувство сие сменяется любопытством, а после и радостными улыбками на усталых изможденных лицах. Среди жителей и молодые, и старые, те, кто еще способен стоять на ногах. Шинобу видит на их лицах печать зарождающейся болезни, но, несмотря на упадок сил, они, кажется, рады приходу лекаря.

Пожилой мужчина, в уголках глаз которого расцветает сеть морщинок, выступает вперед, почтительно кланяется и приглашает пройти вместе с ним к главе деревни. Шинобу подходит ближе, идет рядом со старичком.
— Я думала вы староста, — произносит Кочо, с профессиональным интересом разглядывая дома и людей, что, несмотря на поздний час, стоят у своих дверей, провожая путницу настороженными взглядами.
— Нет, что ты, девочка, я для того совсем не гожусь. Наш господин куда как больше заслуживает сего звания. Мы каждым день отдаем почести его милости, и, пожалуй, лишь его молитвами до сих пор живы.
Такая характеристика вызывает на лице Шинобу недоумение, но чувство это быстро прячется под маской вежливой улыбки.
— Надеюсь ваш староста не будет против, что я появлюсь перед ним в подобном виде, — она скользит взглядом по собственной одежде. Дождь продолжает лить, оставляя на хаори Кочо все новые пятна. Сырость проникает под одежду, заставляя мурашки бегать по телу, но с этой мелочью Шинобу в силах справиться, не обращая на то никакого внимания.
— Он не староста, девочка, он господин, наш владыка, — повторяет старичок, делая ударение на последнем слове. Сие кажется Шинобу странным и потому на лице отражается недоумение. Но лишь до момента, пока она не видит окруженного толпой жителей мужчину. Лик его сверкает добродушной улыбкой, да и сам он встречает ее с теплотой, что родную сестру.

— Здравствуйте, рада видеть вас, — Шинобу вежливо кланяется, ни на минуту не ослабляя бдительности. Это место еще при первом шаге показалось ей странным, о том поведала интуиция. Но что именно не так, девушка пока понять не в силах. Взгляд, пробежавшись по лицам присутствующих, изможденным, усталым, подмечает, что некоторые еле держатся на ногах, но упорно не желают уходить, словно оберегая своего господина от одной-единственной крохотной путницы. Неужели они и вправду считают, что Кочо представляет опасность для их господина? Шинобу на самом деле чувствует себя малышкой на фоне высокого главы, чье лицо излучает доброту, как и весь облик, в коем он предстал перед ней сейчас. Кочо ловит себя на мысли, что не удивлена преданности такому человеку. Он располагает к себе. даже излишне.
— Прошу прощения, что явилась к вам в подобном виде. У вас всегда так сыро в это время года?
Шинобу не хочет показаться невежливой и упорно прячет желание просохнуть в тепле какого-нибудь дома у очага. Еще успеется, куда торопиться. Первое впечатление оно ведь самое важное.
Шинобу не сводит глаз с лица мужчины, словно выискивая в его чертах подоплеку, которую так просто не узреть, но стена дождя, что разделяет их, скрывает за серой вуалью все ее потуги.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..

– Сколько выпало на твою долю? Как долго ты живешь с этой болью? Почему ты не решился пойти к специалисту? Ты сильный, но эта ноша слишком тяжелая даже для тебя, родной.

Между жалостью и состраданием есть граница. Она тонкая, почти неосязаемая, но она есть. Жалость – констатация слабости, уязвимости и бессилия, в то время как сострадание – эмпатия, умение сопереживать другим. Агата всегда была эмпатом. Она тонко чувствует настроение других людей и всеми силами старается как-то нивелировать острые моменты, приободрить, но основная ее проблема – это подобрать правильные слова, вселить надежду и уверенность в людей, не сыпать соль на рану.

Незнакомцам всегда проще помогать, но когда дело касается близких людей, ей становится невыносимо тяжело – настолько, что она чувствует боль кожей и не знает как подступиться.

вот тебе чувства – в них и причина любого искусства

мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз я вижу надежду

Агата скользит тонкими пальцами по щетинистой щеке Нильсена, мягко касается губами кончика его носа и тихо вздыхает. Харрис видит, что он сломлен, подавлен, разбит. Она видит, что ему нужна рука помощи, а в груди девушки медленно прорастает сомнение — сможет ли она не столько удержать его над пропастью [он уже падает], сколько переловить и вытащить обратно?

Собственными руками Александр вывернул свою душу наизнанку, оголил нервы и словно назло не хочет прорабатывать незаживающие раны. Столько раз отмахиваясь от собственных переживаний, он только усугубил свое состояние – англичанка отчетливо это видит, а осознание масштабов боли, гложущей его, режет без ножа. Как она не замечала, что ему нужны помощь, поддержка и спокойствие?

Она внимательно слушает Александра, нервно кусает губы и морщит лоб, не понимая, как с таким багажом страданий он не потерял себя. Агата вспоминает едкие шутки шведа, хитрый прищур глаз, безоговорочное доверие – он делал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее и подставить свое плечо, порой забывая о собственных потребностях и нуждах. Как человеческая природа может быть такой многогранной?

Его грудная клетка – одна большая зияющая рана, но он не подает виду настолько, что у нее не возникало сомнений, что внутри теплится не тяга к жизни, а океан боли и страдания.

Вопреки собственной заносчивости ей хочется стать человеком, который сможет избавить его от переживаний и чувства вины – в ее случае, это возможно лаской, пониманием, нежностью и правильно подобранными словам, но как нащупать те самые слова, которые заставят его посмотреть на ситуацию под иным углом? Она ходит по тонкому льду – любое неправильно сказанное слово может задеть его настолько, что он закроется, едва раскрывшись. Агата не хочет отталкивать его, выставлять стену непонимания, ставить под сомнение его чувства. Он слишком сильно для нее дорог – она это поняла еще в Бишоп-Мэнсон, и именно это осознание заставляет ее тщательно подбирать слова, выдерживая долгие паузы. Она сделает все, чтобы он убедился: его чувства имеют значение, а она готова стать ему опорой и поддержкой при любом раскладе.

— Отрицание, злость, торг, отчаяние, принятие — ты же знаешь о стадиях принятия горя? — медленно начинает Агата, вспоминая основы психологии, — ты не виноват в том, что действовал из лучших побуждений, и я уверена, что твоя мама считает также. Ты сам сказал, что был непослушным ребенком — предположу, что и твоя мама это тоже знала. Злость может быть связана лишь с тем, что ты ослушался, но никак не с тем, что произошел несчастный случай. – Агата медленно выдыхает, сжимая его плечи. — Если вы не говорили об этом, то ты будешь себя обвинять до конца своей жизни. Обвинять в смерти отца, в отношении матери к тебе. Александр, все проблемы и разногласия должны решаться словами через рот. Я вижу, что у тебя это наболело – и это «наболело» тянет тебя вниз, ухудшая качество жизни. Ты чувствовал себя счастливым за последнее время? Действительно счастливым без привкуса горечи, легкой тоски, уныния? Период инфантилизма далеко позади. Поговори с ней, она же не Медуза Горгона.

Психолог из Агаты, мягко говоря, не очень. Несмотря на попытки сгладить несколько жесткие слова мягкостью, она дает ему полный карт-бланш на дерзость и слова о том, что она его не понимает. Мысленно Харрис уже посыпает голову пеплом, смахивая набегающие слезы, нервно кусает губы и смотрит на него глазами зашуганного котенка. Сцепляя пальцы за шеей шведа, она поджимает губы и медленно поднимает взгляд, заглядывая в глаза мужчины.

— Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно. Я вижу, что ты себя винишь в непослушании – ты сказал об этом не один раз за диалог, но это часть тебя и твоего характера, твоей истории. Обвиняя себя, ты не исправишь допущенных ошибок прошлого и не вернешь отца, но так постарайся сейчас хотя бы немного наладить отношения с мамой. Не усугубляй ситуацию, не занимайся самоуничтожением.

Когда родители ушли из жизни, Харрис не понимала: что произошло и как возможно, что ее близкие люди оставили ее одну так рано? Она винила себя в том, что не оказалась рядом с ними в момент трагедии, не смогла исправить ситуацию, не смогла спасти их [даже несмотря на то, что тогда Агата была крохой], но случившегося не исправить. Аннет оказалась рядом вовремя: она приложила максимум усилий, чтобы объяснить Агате, что не нужно искать виноватых там, где их нет. Не нужно брать на себя груз ответственности и вины, не нужно считать себя человеком, которому подвластно все.

Агата наклоняет голову вбок, скользит взглядом по рукам Нильсена. — Если бы что? – тихо произносит она, вновь заглядывая в глаза избранника. — Время не терпит сослагательного наклонения, милый. – Ей страшно произнести эти слова вслух, поэтому она терпеливо ждет его ответа, съежившись в его руках. Мысль, что она ходит по тонкому льду, усиливается. От волнения сбивается дыхание и потеют ладони. Агата боится, что он вновь наденет маску иронии и сарказма – самую страшную для нее. Шутки Нильсена задевают за живое, но она стойко держалась и будет держаться дальше. Будет пытаться достучаться до него, лишь бы показать, что она не враг ему.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Дивия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Дивия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Дивия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Дивия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Дивия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Дивия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Дивия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Дивия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Дивия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Когда Давид касается ее подбородка, Одри замирает.

От его нежности сердце пропускает удар — сбивается с привычного ритма, частит. Нежность, особенно в такие моменты, обезоруживает. Девушка послушно поднимает взгляд, смаргивая подступающие слезы и внимательного его слушает, закусывая губу.

— Добро пожаловать в жизнь любого демона, ma belle.

Одри кривит губы в едва уловимой усмешке. Она хочет спросить, как жить такую жизнь, но вопрос застревает в горле. Сможет ли Давид ответить на него? Он, сын нынешнего правителя Ада, родился с этой силой. Она его по праву. Он не знал другой жизни и, наверное, не сможет понять Одри сейчас в полной мере.

И нет, это не обесценивание его опыта — просто он другой. То, что у Давида не было другой дороги, не делает его непрошибаемым и непонимающим. Просто это две разные полярности: как, допустим, упрекать богатого в том, что он не поймет чаяний бедняка.

Тонкие пальцы касаются глади воды. Одри ладонью зачерпывает мыльную воду и пропускает струйки сквозь пальцы, задумавшись. Давид прав в том, что нельзя давать Шепфамалуму понять, что он одержал эту маленькую победу и сломал ее — вытянул милосердие, любовь к живым, сострадание. Но здесь же на чашу весов ложится собственное благополучие девушки: за каждый просчет, эмоцию она будет платить собственной болью.

Так играет ли игра свеч?

— Постой, я понимаю, о чем ты говоришь, — она медленно прерывает демона, опуская влажную ладонь на его грудь, — но тут есть и обратная сторона медали. Я тебе, кажется, ни разу не рассказывала, как он… — пауза, попытка подобрать слова, — …обращается.

Прежде чем продолжать разговор, она должна рассказать Давиду о происходящем в тронном зале. Обычно Одри не выносит сор из избы, не пытается добиться со стороны астрейцев лишнего сострадания. На самом деле, думает она, это лишь посеет зерно раздора. Но сейчас это вынужденная мера — в первую очередь для того, чтобы Давид понимал полную картину, мог взвесить все плюсы и минусы. Понял, что дальнейшие изменения могут стать вынужденными.

— Шепфамалум бывает сильно недоволен, если… — к горлу медленно подступает ком. Одри ощущает, как от собственного страха сердце начинает частить, — …если я не оправдываю его ожиданий.

Последние слова звучат тише.

— А ожидания эти… касаются всего. Как будто даже моей природы, понимаешь? Если я думаю не так, испытываю эмоции. Он пытается контролировать не только мои действия, но и мысли.

Слова оседают на языке горечью.
Даже за этот разговор, понимает Одри, ей достанется, как бы она не пыталась потом стереть его из памяти, спрятать как можно глубже.
Но эта игра стоит свеч.

Одри сглатывает и, кажется, только теперь до конца осознает, насколько сильно она хотела рассказать Давиду все изначально. Однако теперь перед ней будет другая задача — не пустить своего демона к их новому Богу. Тонкие пальцы невольно сильнее прижимаются к его груди, будто это движение способно удержать его.

— Он не кричит, — продолжает Одри после короткой паузы. — Все происходит иначе. И после таких встреч мне кажется, что…, — ей хочется сказать «лучше бы я умерла», но она осекается. Нет, тогда бы она не была рядом с Давидом, — …это становится на уровне пыток Уфира.

Ей не хочется выдавать всю информацию сразу: как он буквально выворачивает Одри наизнанку, копается в ее голове, словно четки перебирает все ее воспоминания. Зная буйный нрав Давида, она более чем уверена, что у таких слов будут последствия, неприятные для обоих.

Одри замолкает, позволяя последним словам осесть между ними. Ей и самой трудно до конца выдержать то, что уже сказано вслух. Слишком многое в этом признании звучит как слабость, как нечто постыдное, хотя разумом она понимает: дело совсем не в ней. Не в ее неспособности держать удар. Не в «изъяне» характера. Просто есть боль, которая не делает человека сильнее — только методично учит его бояться следующего раза.

Тонкие пальцы все еще лежат на груди Давида, и под ладонью она чувствует его сердце. Живое, сильное, ровное — пока еще ровное.

— Он делает это так, что мне потом трудно даже назвать случившееся насилием, — произносит Одри тише, глядя не на Давида, а куда-то в воду. — Понимаешь? Все выглядит почти… спокойно. Будто ничего особенного не происходит — это просто разговор, и наказание как напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

— А принадлежу я совсем не себе, — мысленно продолжает она.

— И это подводит к тому, что мне все-таки как будто нужно меняться. Принять тьму внутри себя, отказаться от старой человеческой природы. И здесь уже вопрос не в том, хочу ли я сопротивляться, а сколько меня настоящей после таких попыток останется. И останется ли.

За время их разговора вода в ванной успела остыть. Кожа девушки медленно покрывается мурашками, но жар, исходящий от Давида, потихоньку согревает. Она едва заметно приближается к нему, опуская голову на крепкое плечо любимого демона. Пальцы от груди скользят выше — к кудряшкам. Путаются в них, накручивают мягкие пряди на палец.

— Я не рассказываю тебе это для того, чтобы ты пошел и попытался что-то исправить силой, — говорит она уже мягче, но в голосе проступает явная твердость. — И не для того, чтобы ты меня жалел. Я не сдаюсь, но именно здесь героизм и саморазрушение стоят слишком близко друг к другу. И я очень боюсь момента, когда начну приспосабливаться, получать удовольствие от своей силы и чужая боль станет нормой. Психика умеет адаптироваться почти ко всему.

Последние слова звучат сухо — так, будто она зачитывает университетский учебник по психиатрии. И в этом, однако же, часть ее работы.
— Если человек не может избежать боли, он начинает искать в ней смысл. — говорит она медленно. — И я не хочу однажды обнаружить, что тоже начала это делать. Что убедила себя: так и должно быть, ведь это цена дарованной силы, новой жизни — моей и ваших, — шепчет Одри.

Пауза дается с трудом. Слезы снова душат. Одри смахивает их, не позволяя себе сорваться — не хочет поддаться слабости, показаться Давиду уязвленной. Она итак ходит по тонкому льду.

— И да, — добавляет она почти шепотом, — я понимаю, что это может звучать расчетливо, будто я заранее моделирую ситуацию и просчитываю риски, но это часть моей работы: видеть процесс и все подводные камни.

Пальцы, путающиеся в волосах демона, едва ощутимо дрожат, но руку она не убирает и надеется, что сам Давид не поймет этого.

— Пообещай мне одну вещь, — тихо произносит она в завершение. — Если после всего, что я рассказала, тебе захочется пойти к нему — не делай этого.

Внезапно раздавшийся голос Морфея прорезает ночную тишину, заставляя Джоанну вздрогнуть, мгновенно отходя ото сна. Разумеется, она узнала его по голосу. Чародейка испытывает нечто, похожее на дежавю — когда-то владыка снов таким же образом пробудил её от кошмара, от которого позднее избавил её. Она раскрывает глаза, шумно выдыхая и пялясь в потолок где-то с пол секунды, прежде чем заговорить. Голос её был подернут лёгкой хрипотцой ото сна, но это ничуть не мешало обвинительному тону.
— У тебя прескверная привычка заставать меня врасплох, — Джоанна закатывает глаза, отодвигая тёмные пряди водос от лица, по которому те успели разметаться во время сна, а после садится на месте. Она неспешно откидывает одеяло в сторону, сдвигаясь к краю постели. Тусклый лунный свет, пробивающийся из окна над кроватью сквозь жалюзи, освещает бледную кожу ног там, где ткань просторной футболки заканчивается. Босые стопы касаются холодного пола, но она не торопится вставать с места, словно пока не убеждена в том, что работа предстоит именно им, а не только лишь самому Морфею.
— И что за работа? Я пока готова только выслушать … Ещё не решила, насколько сильно меня волнует сохранность этого мира. — Джоанна приподнимает бровь и обводит своего ночного гостя изучающим взглядом, пока на её губах расцветает кривоватая ухмылка. Раз она ему понадобилась, на то должна была быть веская причина. Ко всему прочему, Константин не привыкла соглашаться на одолжения без торгов.
Протянув руку к прикроватной тумбочке, чародейка стянула оттуда пачку сигарет и зажигалку. Выбрав одну из сигарет и зажав её между губами, она попыталась прикурить, но зажигалка никак не соглашалась выполнять свою прямую функцию— Джоанне пришлось потрясти упрямое приспособление и пару раз стукнуть концом по ладони, прежде чем долгожданное пламя озарило её лицо, позволяя таки зажечь сигарету. Сделав жадную затяжку, Константин облегченно прикрыла глаза, выдохнула тонкую струю дыма и вновь направила свой взор к Морфею. За ним всегда было интересно наблюдать, поскольку в нём не было ни капли той человеческой предсказуемости, которая так часто ей докучала. Попытаться прочесть владыку снов было всё равно, что попытаться разгадать кроссворд на Китайском — шансов крайне мало, но невозможно удержаться от соблазна. Тем более, что её проницательность нередко помогала попасть в самую точку.

— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.