Дазай не умер. Опять.

Последняя попытка осталась карминными росчерками на коже, вдоль вен, длинными полосами, заставляющими шипеть от боли, когда он промывал раны под проточной водой, то и дело морщась от неприятных ощущений. Его кровь была красной, такой же как у других людей, убегала в водосток ручьями, ничуть не отличаясь, и все равно казалась отвратительной. Мутной жидкостью, разливающейся по венам, напоминая о гнилости, той, что не увидишь случайно, если не заглянешь глубже в скопления артерий и капилляров, находя среди них источник заразы.

Всегда слишком много, каждый раз чего-то не хватало, чтобы дойти до грани и наконец её перешагнуть, бросив позади опостылевшие вещи.

Стать лучше, да?

Он знал, что не сумеет, но это и не было важно, давно перестало, представая перед ним уродливостью бытия. Пока Дазай старался, разве имело значение что-нибудь еще?

Моток бинта скользнул по свежим порезам, тут же пропитываясь кровью, размытыми пятнами, просвечивающими насквозь, словно пытаясь обнажить все то, что скрывалось внутри. Один оборот, за ним следующий, и вскоре на виду была только слепящая белизна марли, надежно зафиксированной у плеча. Там, под всеми этими слоями находилось то, что он предпочитал не видеть, ненавидя рубцы, следствия бесконечных неудач, запечатленных на полотне его тела.

Тошнотворная картина, от нее во рту появлялся кислый привкус, желание избавиться, содрав вместе с кожей, лишь бы оно не зудело так раздражающе, умоляя продолжать, довести до конца, позабыв о данных обещаниях, и проснуться где-нибудь очень далеко, может быть у моря, без пустоты, обернувшейся безразличием ко всему.

Жалкое зрелище, как ты ни посмотри.

Повернув кран, Дазай несколько долгих минут подарил своему отражению, скривил губы в бессмысленной улыбке, почти видя ответный оскал, насмешку с той стороны над новым днем, очередным провалом. Позади их уже скопилась огромная череда, будто он просто не был в состоянии добиться успеха даже в чем-то настолько элементарном как собственная смерть.

Что бы сказал на это Одасаку?

Улыбка потухла, замерла искаженным подобием, оставшимся кривить рот, когда он отвернулся, чувствуя сожаление. Не из-за попытки умереть, нет, об этом Дазай никогда не жалел, но о том разочаровании, что точно мелькнуло бы среди спокойствия полузабытого понимания. В такие моменты он становился себе еще более противен, чем обычно.

У раковины грязным ворохом валялись старые бинты, в мыльнице лежало недостаточно острое для плоти бритвенное лезвие, делать здесь было нечего, и Дазай ушел. Не оборачиваясь, прикрыл дверь ванной, пряча перебинтованные руки в светлом пальто, прочь из комнаты общежития, направляясь к агентству с опозданием на несколько часов, уже слыша про себя громкие возмущения Куникиды, что непременно раздадутся, стоит ему появиться на месте.

По лестнице на четвертый этаж, возвращаясь к привычной всем легкомысленности, лживым блеском отраженной на самом дне темных зрачков; веселью, вопреки всему не такому уж и наигранному, хрипящему в горле, едва он вошел внутрь, уже собираясь поприветствовать кого-нибудь в почти безлюдном офисе, где было двое, детектив и…

Дазай остановился. Уперся взглядом в широкую спину, спрятанную за бежевой тканью, рыжие волосы, кончиками уходящие под ворот полосатой рубашки, услышал голос, слишком знакомый даже спустя несколько лет, и захлебнулся тьмой. Густой и низменной злостью, едкой ненавистью мажущей в смехе, раздавшемся словно не от него, нарочито громко и дружелюбно, толкая вперед, все ближе к фигуре человека, которого он ни за что не простил бы.

— Рампо-сан, что это, — растянув обращение, Дазай улыбнулся. Пустой и пугающей улыбкой, подступая со словами, полными желчной приветливости, обернутой налетом жестокого радушия, — неужели новый клиент?

«Его зовут Осаму Дазай. Вы можете его найти?»

Ладонь прошлась по чужой спине, будто бы невзначай поднимаясь выше, к затылку, касаясь открытой кожи, что угодно, только бы избавиться от образа друга, позволяя неполноценному сработать. Тогда можно будет выяснить, кому понадобилось использовать единственного, кого Дазай не позволил бы, охраняя память о прошлом столь глубоко, что туда, оскверняя, не пролезли бы даже его собственные демоны.

Секунда, две, десять.

В нос ударил запах крепкого табака и острой еды, пряностей, всегда цепляющихся к Одасаку что бы он ни делал, неповторимая смесь, такой больше ни у кого не было, и это злило сильнее, доводя до откровенности, грубым вопросом вырвавшейся наружу вместе с тем, как они наконец встретились взглядами. Бескрайняя синева с холодом опустевших глаз. Всего мгновение прежде, чем он одернул чуть подрагивающие пальцы, так и не добившись своего.

— Ну и ну, кто же ты?

Неполноценный не сработал, и Дазай остался один на один с призраком, давясь своим же голосом, уже не обращая внимания ни на Рампо, ни на то, что сам трескался по швам, отказываясь верить.

Мертвые не возвращались, а он не прощал, и кто бы ни стоял перед ним, тот, несомненно, поплатился бы, проклянув день, когда решился на обман.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Последние ступени, ведущие от царского дворца к нижнему городу, Гектор преодолел, почти не чувствуя ног от усталости. Ночной прохладный воздух был густым и горьким — пыль, пепел от погребальных костров, запах страха и пота, металический привкус крови на губах. Он только что оставил свои покои, прекрасную Андромаху. Но запах уже впитался в его волосы, доспехи, все его существо: весь его мир теперь стал пепелищем. Слова жены звенели в ушах, вонзались в сердце острым лезвием: «Не уходи! Умоляю, останься!»
Остаться? Где? — мысль давила виски, растекалась болью и тоской под ребрами. С ней? На стене с воинами? Для чего? Что он может сделать? Смотреть, как ахейцы одного за другим выкашивают лучших воинов Трои. Как с каждой отчаянной вылазкой они теряют людей и надежду? Вдохновлять? Волосатая задница Пана, он до смерти устал быть примером, героем, светом… Пусть Парис хоть раз выйдет в дозор, споет Менелаю примирительную песню, пацифист, сатир его дери…
Статуя Аполлона возникла перед ним так неожиданно, что Гектор чуть не врезался в стреловержца. Пламя на алтаре перед сиятельным богом трещало ровно и беспристрастно, а вся площадь была усыпана дарами их покровителю и защитнику. Гектор пошел дальше.
Сегодня я уже молился ему. Взывал, молил, заклинал… Тишина. Лишь эхо собственных слов. Аполлон, ты отвернулся от нас? Или... тебе просто нечего сказать?
Ноги сами понесли царевича вниз, в узкие переулки, что вели к кузнечным кварталам. Здесь воздух был другим. Пахло углем, раскаленным железом, мускусом. Здесь не было места изящным искусствам, хотя мастера умудрялись украсить и грубый доспех и повседневную утварь. В глухом углу, где стена одной из печей еще хранила шрамы от давнего пожара, он нашел его. Небольшой, забытый алтарь, сложенный из почерневших от копоти камней. На нем — старые, обугленные кости жертвенных животных, следы расплавленного металла, капнувшего с каких-то давно забытых подношений. Алтарь Гефеста. Бога, которого чтили ремесленники, а не герои. Бога, который знал, что такое быть изгоем, быть отвергнутым, быть нелюбимым, но обладать талантом, быть создателем.
Гектор не стал звать слуг для богатой жертвы. Не было времени. Не было и желания придаваться лицемерным обрядам: царевич ценил простоту и прямоту более раболепного смирения. Его жертва была такой же грубой, настоящей и искренней, как и его отчаяние. Коротким движением он достал меч, отсек прядь своих собственных волос — не для высокомерной жертвенности, а как часть себя. Бросил в пыль перед алтарем. Затем снял с руки медный наруч — подарок отца на совершеннолетие. Не украшение, а часть доспеха, выкованное в огне, как символ искусства Гефеста. Он с почтением положил его на камни.
— Гефест, услышь меня. — Гектор опустился на одно колено, как перед битвой, и уперся кулаками в землю. Его молитва была не сладким песнопением, а сдавленным, хриплым шёпотом, обращенным не в высь, а в землю, в самые ее недра, откуда приходит железная руда, где рождается ремесло.
— Могучий Гефест, мастер всех ремесел и искусств, строитель дворцов, создатель острых мечей и непроницаемой брони… — Гектор втянул тяжелый воздух ноздрями, сжал кулаки. — Красота исходит из твоих рук, Гефест, как мастерство падает на тех, кому ты благоволишь. В час безрадостный и страшный, я взываю к тебе. — царевич выдохнул и закрыл глаза. Молитва лучше чем безумие и он должен удержать целый город от падения во тьму. Ему тоже нужен свет, знак, надежда. — Мне не нужен твой огонь, твое искусство, твое мастерство… Даруй мне щит, чтобы я мог устоять. Чтобы я мог хоть на один удар, хоть на один миг задержать врагов у стен, дабы мои соратники поразили их стрелами и мечами… Помоги мне выстоять. — Он замолк, опустив голову. Он не ждал ответа.

Освоение никогда не бывает простым — это он уяснил еще с того момента, когда на Ярило их сначала встретили вроде бы спокойно и радушно, а на утро попытались арестовать, и потом вовсе пронзили копьем. Иногда Келус машинально касался груди, напоминая себе, что он жив, что способен и дальше ходить, дышать и радоваться жизни. К слову, о радостях...

С тоской глянув на ночное небо Амфореуса, не усыпанное звездами, пустое, словно натянутое полотно, юноша тяжело вздохнул — хотелось, чтобы Март была с ними, потому что их миссия на троих была единственной на холодном Белобоге, а далее их всех развело по разным углам, и все стало слишком сложно. В том числе у них с Дань Хэном, который оказался перерождением Дань Фэна, о котором более подробно ничего не понимающему Келусу поведала Байлу, с присущим ей энтузиазмом, заставив взглянуть на своего спутника иначе. Да, Первопроходец и раньше часто засматривался на вечно прямую спину мужчины, на его искусные движения копья, но в тот момент он чувствовал себя так, словно перед ним некое древнее божество. При воспоминании о грозном и холодном взоре ярких глаз Дань Хэна, принявшего истинную форму, после того, как его проткнул меч Блэйда, Келус всегда покрывался мурашками. Однако, стоило признать, что влечения это не остановило, и порой до боли в кончиках пальцев хотелось сжать чужую руку в своей, остановить, не дать уйти и просто стоять так, глядя в ставшие родными, глаза дракона, и сказать о том, что чувствует.

Из меланхоличных мыслей Келуса, рассматривающего свои руки, привычно затянутые в перчатки, вытянула Мемо, ставшая в этом странном мире его постоянной спутницей. Она легонько щекотнула его хвостом и едва заметно улыбнулась — каким-то образом ей удавалось считывать все его тревоги и немного приободрять. Ему даже было жаль терять такого друга, когда они покинут Амфореус, потому что она, наверное, единственная, кроме Март, по которой юноша тосковал порой, могла приободрить и подставить плечо просто так, не ища никакой выгоды. Хотя того, что сам ее мир был странным, это не отменяло. И все же их вечной веселой хохотушки-лучницы сейчас не хватало. Первопроходец был уверен, что ее зоркий глаз заметил, как он смотрит на бывшего верховного старейшину, и непременно дала бы совет, как хотя бы подступиться к нему. Ведь юноша так боялся все разрушить, поскольку не был мастером красноречия, как величественные Химеко или мистер Янг. Наверное, в прошлом стоило все же попросить пару уроков у Брони, чтобы не казаться впоследствии таким дураком, хотя бы самому себе.

Проходя мимо разрушенных колонн и статуй фурий-лучниц, что могли вмиг пробудиться, но, слава Эонам, были довольно далеко от них, Келус внезапно остановился, нахмурившись, и глядя на виднеющееся вдали место крушения. В ушах зазвучал подозрительный шепот, тот. который он слышал часто по ночам в своих снах. Не владея языком титанов было довольно сложно понять, чего хочет этот голос, поэтому, встряхивая головой и чуть морщась от слабости, нарастающей в геометрической прогрессии с приближением к их разбитому вагону, юноша постарался отогнать этот набат в ушах. Мрачен был и Дань Хэн, но любой другой, не знающий мужчину так близко, как Келус, подумал бы, что на лице бывшего верховного старейшины нет ни единой эмоции.

И вот, вагон, разбитый и искореженный, переломленный напополам копьем Бога Раздора. О, Первопроходец прекрасно помнил, какой силой обладал Гнеус, и что только Мидею удалось пройти его испытание, став новым воплощением бога, помнил, эту давящую, искрящую яростью и тяжестью, атмосферу, в испытании Фаэнона и как юноша с обезумевшими глазами кинулся с мечом на своего друга. Вздохнув, согласно пробормотав что-то невразумительное на предложение Дань Хэна поскорее с этим закончить, Келус сделал шаг к вагону, желая войти внутрь и осмотреться, в возможных попытках найти что-то важное. Но, едва его рука коснулась привычной прохладной обшивки, как по вискам резанула боль, а голос в голове внезапно взлетел до, почти, ультразвука, сгибая юношу пополам со стоном, с бьющимся в висках грозным, почти отчаянным приказом, ставшего внезапно разборчивым голосом титана: "ВСПОМНИ!".

— Только как раньше уже не будет, так ведь? — в его вопросе столько наивности и… боли.

Боли, от которой хочется разреветься у него на плече, но такой слабости Микаса не позволяла себе с детства. Рано познав вкус возможной смерти, ей пришлось отказаться от собственных чувств и эмоций. Быть сильной. Быть непобедимой. Выкованной из стали, закаленной в боях — и она в действительности прошла этот путь, да только… есть ли смысл?

Микаса знает, как убивать титанов.
Микаса знает, что стоит за каждой вылазкой за стены.
Микаса знает цену жизни и смерти.

Но сможет ли она защищать всех вечно? Сможет ли в ответственный момент защитить Эрена? Станет победителем или побежденной? Почти вся ее жизнь красной нитью проходит через бесконечные сражения — и, кажется, они никогда не закончатся. Вся ее жизнь — то самое «как раньше уже не будет». И именно поэтому ей хочется плакать. Навзрыд. Вываливая всю скопившуюся горечь.

Аккерман отводит взгляд и медленно выдыхает. Ей нужно собраться с мыслями, чтобы вновь посмотреть в глаза Эрену, улыбнуться и сказать…

— Однажды будет. Ведь у Элдии есть мы. — в ее словах ни капли лукавства. Разведкорпус под руководством Эрвина, Ханджи и Леви стал одним из сильнейших за всю историю существования, но сила подразделения — хорошо обученные бойцы. Пока бьются их сердца, они будут защищать собственную Родину от титанов, оберегать жизни людей, добиваться той самой свободы. Но в своей работе они зашли слишком далеко — и это страшит куда больше.

— Однажды мы будем просыпаться в более безопасном мире, где нет угрозы титанов. Где есть только кислица, море и мы. — продолжает Микаса, отбрасывая страх. В своей войне они постараются создать этот мир если не для себя, то для других — ведь в этом весь смысл службы.

Немного отстранившись от Эрена, она проводит пальцами по лепесткам сорванных цветов и едва заметно улыбается. Он перехватывает ее руку, едва она убирает пальцы от нежных листьев — и, не сдерживая смеха, устремляется за ним, совершенно не ведая, куда Эрен ее приведет. Листья касаются босых ног — ветки, брошенные детьми, оставляют незначительные царапины, ветер развевает темные волосы.

Сейчас, смеясь и убегая вслед за Йегером, Микаса вспоминает беззаботность детства — как они собирали хворост, отвлекаясь на игры, подсматривали за стражей и встречали Разведкорпус. Деревья тогда казались большими, а разведчики — такими мужественными и недосягаемыми. А сейчас…

Деревья все такие же большие. Именно в этот момент.

Вскользь она бросает взгляд на чащу вдали. Лес всегда страшит местных, но им там было спокойно и безмятежно даже в тревожные минуты сражения с титанами. И однажды они туда вернутся уже не в составе разведгруппы, а просто как Микаса и Эрен — обычные жители, пришедшие собирать хворост для костра.

В одночасье вода касается ступней. Смех не прекращается ни на мгновение — Микаса останавливается и топочет ногами в лужице, вспоминая детство. Они часто возвращались домой после дождя грязные, мокрые, чумазые, словно собирали всю грязь по округе и обмазывались ею. На самом же деле они очень любили лужи и прыгать по ним. И любовь эту, хочется верить Аккерман, пронесли через всю сознательную жизнь, чтобы выплеснуть здесь, в этой небольшой, но глубокой лужице, что осталась здесь после продолжительного ночного дождя.

— Я так скучаю по детству, — тихо произносит Микаса. Кажется, за все время службы она впервые заводит этот разговор и тушуется. Ей искренне жаль, что их детство — счастливое и теплое — закончилось так рано. Против своей воли им пришлось слишком быстро повзрослеть, но этот опыт, определенно, того стоил.

Но даже несмотря на дурачество, Эрен выглядит… печальным?

Тоска сквозит в его взгляде и по началу Микаса не понимает, к чему бы и почему так быстро сменилось его настроение? Она хочет обнять его — и делает это робко и аккуратно, боясь собственного проявления нежности.

После его вопроса все встает на свои места. Так вот в чем дело…
Он боится, но Микаса не понимает, чего именно. Они всегда были рядом, присматривали друг за другом в боях, но о чувствах серьезно никогда не говорили. И то, что он сейчас завел этот разговор, наталкивает на размышления, которые Аккерман давно катала в своей голове. Если бы не война, стали бы они ближе раньше?

— Я всегда буду выбирать только тебя, — шепчет, губами мажет по его уху, — я выбрала тебя еще в детстве. И не собираюсь изменять своему выбору. А ты? — в свои слова она пытается вложить столько уверенности, сколько есть у нее самой, да только вопрос, кажется, тонет в сомнениях. В сравнении с остальными он был ближе всего с ней, чем с другими. Да только от неуверенности и желания быть отвергнутой внутри все пружиной сжимается: сделал ли он свой выбор и уверен в нем также сильно, как и она?

За один день, кажется девушке, Эрен хочет прожить целую жизнь — утягивает ее в цветы, разве что не стискивает в объятиях вновь, но и этого достаточно. Она опускается на колени и, поправляя выбившиеся волосы, внимательно рассматривает цветы. Все та же кислица — удивительная, цветущая, прекрасная. И этот запах… детства. Она бы хотела остаться здесь, следуя его словам. Да только…

— А как же служба? — хмурясь, спрашивает, глядя прямо на него, — нам совсем скоро на службу, а ты сам знаешь, что бывает за прогулы.

Конечно, она бы хотела войти по колено в воду. Плескаться с Эреном да смеяться так громко и заразительно, что распугают всю рыбу. Вернуться лишь с несколькими, не успевшими улизнуть от несносных сорванцов, да только суровая реальность не бьется с их планами. Или, может, будь что будет, Эрен? 

Канун Хэллоуина в этом году удачно выпал на субботу — и у Момо были свои планы на утро этого дня.
Да только кто ж знал, что свои планы на выходной внучки были и у Сэйко.

Едва солнце занялось над горизонтом, экстрасенс собрала себя по частям и принялась окуривать квартиру табачным дымом и благовониями. Это был ее обычный ритуал перед Днем всех святых — временем, когда грань между мирами живых и мертвых истончается, и духи, добрые или не очень, могут заглянуть в гости.

Сэйко знала это лучше других. Для нее канун Хэллоуина был почти как обряд очищения — смесь буддийского О-Бон и западного Дня всех святых, только по-аясевски. Она считала, что именно в эту ночь нужно «перенастроить энергию дома»:

• окурить углы, чтобы ушли злые духи;

• выложить перед алтарем сладкие дары — чтобы добрые знали, что их помнят;

• и обязательно поставить у входа свечу, которая «приведет души обратно к свету, а всякую нечисть — отгонит».

Табачный дым клубился под потолком, смешиваясь с ароматом пало санто, ладана и кипариса. Сэйко, сидя на коленях, быстро шептала молитвы. Закончив, она резко распахнула дверь в комнату внучки и, сложив руки на груди, громко произнесла:

— Вставай, Момо! Хэллоуин на носу, а дом — как проходной двор для екаев!

Момо уже не спала: запах, пропитавший весь дом, любого мертвеца из могилы поднимет. Так себе ароматерапия, если честно. Хотелось бы вступить в перепалку, но она прекрасно понимала — спорить бесполезно. Тяжело вздохнув, Аясе опустила ноги на холодный пол и скинула одеяло с колен. Тонкими пальцами потерла глаза, стирая остатки недотертой туши.

— Что такое?
— Поезжай на ферму «Веселый Кабачок». Нам нужны тыквы. Да не перепутай — бери пряные, — отчеканила Сэйко. — Нужны именно они.
— Именно они? У них, может, гарантийный талон от екаев прилагается? Не все ли равно, чем украшать дом? — Момо удивленно изогнула бровь.
— Не все равно, — отрезала Сэйко и хлопнула ладонью по косяку. — Простые тыквы пустые — в них поселится кто угодно. А пряные растут на благодатной земле, впитывают силу солнца и отгоняют нечисть. Сколько тебе лет, а такие элементарные вещи приходится напоминать!

Момо едва заметно усмехнулась, стараясь не выдать раздражения. Сэйко в своем репертуаре — с утра уже полдома перекрестила на новый лад, теперь добралась до овощей. Еще немного — и начнет заряжать энергией микроволновку.
— Ладно, завтраком хоть накормишь?

Клюя носом в чашку с кофе, Момо достала из кармана телефон. Тащиться одной на другой конец города совершенно не хотелось. Где-то глубоко теплилась надежда, что Окарун сегодня не занят и сможет составить ей компанию.

Исходящее сообщение: Привет, не спишь?
Исходящее сообщение: А хотя если спишь — просыпайся. Поехали на ферму за тыквами. Бабушка объявила овощную мобилизацию.

Первая галочка показала, что сообщение доставлено. Вторая — где-то потерялась по пути.
Пока Окарун отвечал, Момо успела недовольно цокнуть языком, расковырять яичный желток вилкой и оттолкнуть телефон подальше — рука так и тянулась проверить, не заходил ли он в сеть.

Когда смартфон наконец завибрировал, Момо вздрогнула. Краем глаза глянула на экран и, едва не уронив солонку, подалась вперед.

Входящее сообщение: Куда? Во сколько? Нужен велосипед?

Улыбка сама собой скользнула по губам. За короткое время Момо и Окарун успели сильно сблизиться — настолько, что сердце каждый раз пропускало удар, едва он появлялся в поле зрения. Она уже не помнила, когда все начало меняться: когда их вечные перепалки превратились в игру, а колкие шутки — в флирт. Может, в тот момент, когда он впервые назвал ее малышкой.

Исходящее сообщение: Нет, не нужно.

Она встала, аккуратно поправила подушку на полу и бросила взгляд на часы.
До встречи — полчаса. Впритык, но успеет.

Буквально на бегу натягивая короткую черную юбку и белую объемную рубашку, Момо выскочила из дома, сверяясь с часами. Осталось двадцать минут — и опоздать она не могла. Воздух снаружи встретил прохладой и запахом мокрой листвы. Город дышал осенью — лениво, хрипло, с примесью дыма и пряностей из ближайшего киоска. Момо шумно втянула носом воздух, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

Сумка стукнулась о бедро, когда она ускорила шаг, выискивая такси взглядом — ни одного свободного. Часы на телефоне беспощадно отмеряли минуты. Семнадцать. Пятнадцать. Четырнадцать.

Она почти бежала. Белая рубашка хлопала на ветру, юбка липла к ногам, а волосы вырывались из-под резинки и путались. Если бы не желание выглядеть лучше обычного, она бы предпочла джинсы. На углу улицы в нос ударил запах жареных каштанов. Старик у киоска с тыквенными пирожками кивнул ей, будто видел каждое утро. Момо машинально кивнула в ответ, но мысли были далеко — где-то между железнодорожным вокзалом и юношей, на встречу к которому она спешила.

На перроне будет шумно: объявления о поездах, детский смех, лай собак. Она уже представляла, как он стоит, опершись на поручень, с наушниками, болтающимися на груди. Как поднимает взгляд — и едва заметно улыбается. И как этот взгляд будто пробивает в ней дыру — ровно в том месте, где раньше было спокойно.

Поезд уже слышно — отдаленный рокот приближается.
Момо останавливается, выдыхает, приглаживает волосы. На миг закрывает глаза. Еще пара минут — и она спустится на платформу, увидит его и, возможно, скажет что-то глупое вроде:
«Че, один тут отдыхаешь?»

Она достает телефон, набирает короткое сообщение и, не успев подумать, отправляет:

Исходящее сообщение: Я уже почти у станции. А ты?

Когда с месяц назад появился контракт на перевозку груза из Антивы в Вольную Марку, Лис согласился, не раздумывая. Он любил бывать на родина даже проездом, а если удавалось убедить капитана причалить близ Оствика, то такой день можно было считать счастливым.
Сейчас же, когда Хоксворт сам прокладывал маршрут следования, было бы удивительно не найти бриг, выдающий себя за торговое судно, в порту. Пока остальная команда занималась пополнением запасов или кутежом, сам марчанин, прихватив пару матросов, наведался в кузницу, где ныне трудились его родные братья. Для них он был всего лишь не очень частым, но крайне щедрым покупателем, что, помимо прочего, каждый свой визит скупал и все фрукты в лавке их пожилой матери. Искателя такой расклад полностью устраивал — так, в какие неприятности он бы не вляпался, его семье ничего не будет угрожать.
Вернувшись с несколькими ящиками всякого и увидев радостную реакцию кока на всё это разнообразие, Хейден прихватил пару спелых красных яблок и уже было собрался приступить к дегустации, как кто-то из матросни его окликнул.
— Что там опять? — проворчав, он всё же вышел навстречу двум визитёрам, видок которых оставлял желать лучшего — парочка явно провела много времени в дороге, а судя по осунувшимся лицам, спать им если и приходилось, то чутко и довольно мало. Услышав имя адмирала Армады Удачи, брюнет лишь вопросительно вскинул бровь, делая вид, что понятия не имеет, о ком речь, но когда в его руки попало письмо, всё встало на свои места.
— Шевелитесь, бездельники, скоро отходим! — Отдав команду своим людям, Лис повёл парочку на палубу, где удалось спокойно обсудить цену вопроса и в конечном итоге договориться на удобные для всех условия. Хотя учитывая состояние визитёров, они явно были согласны на всё, лишь бы поскорее убраться подальше от этих мест.
— Должен предупредить, что мы не пассажирское судно, поэтому роскошных спальных мест не ждите, как и блюд в меню. — Беззлобно усмехнувшись, брюнет бросил собеседникам те самые яблоки, что так и держал в руке весь разговор, после чего кивнул, приглашая следовать за собой.
— Примерно через полчаса мы покинем порт, а пока я проведу для вас экскурсию и познакомлю с прекрасными людьми, чьи рожи вам придётся видеть ближайший месяц, если погода будет нам благоволить. — Тон пирата сочился неподдельным добродушием, а на губах играла лёгкая улыбка.
— Начну с себя — капитан Хоксворт, к вашим услугам. Вот этот рыжий здоровяк — он указал рукой на высокого мужчину с рыжей аккуратной короткой бородкой, заплетённой в косу, и с такого же цвета густой копной волос, доходящей до середины спины. — Старший помощник Дрейк. Если вдруг возникнут какие-либо вопросы или проблемы, можете обращаться к нему. Если необходима помощь лекаря, то стоит обратиться к Эйлин, её вы найдёте в трюме и сразу узнаете, только мой вам совет — не соглашайтесь, если она вдруг решит попросить вас помочь с каким-нибудь исследованием. — Продолжая свой рассказ, он вместе с попутчиками спустился в трюм, визуально поделённый на несколько секций. Помимо обширного склада здесь был небольшой лекарский отсек, где недавно упомянутая эльфийка занималась смешиванием эликсиров, большая спальная зона, где отдыхала остальная команда, и некое подобие отгороженной комнаты с парой крепких гамаков и тумбой для вещей, прикреплённой к полу и стене.
— Располагайтесь здесь. Камбуз вы найдёте на палубе, гальюн — на носу. Если имеются вопросы или пожелания, то я готов выслушать.

Альмарант только накрывали вечерние сумерки, люд начинал собираться: кто по домам, кто по дама легкого поведения и не отягощённым моралью, да принципами заодно, а кто-то и заваливал в ближайшую таверну, да бы отпраздновать новый конец дня. Жизнь шла своим чередом вообщем-то.

В это же время покуда люд занимался своими обычно-вечерними делами, в одной непримечательной гостиницы, под вывеской которой притаилась печатка одной занимательной «организации», в комнате происходило нечто довольно занимательное. Если бы какой человек сейчас заглянул в снятое помещение, то застал бы интересное зрелище: бродящий по небольшой комнатушке молодой человек, растрепанный, даже можно сказать — взмыленный. Помятая бледно-белая рубашка была примером неопрятности: несколько пуговиц были расстегнуты оголяю шею и небольшую часть груди юноши, рукава небрежно закатаны, а левая нижняя часть рубашки выбивалась из под брюк, в то время как вторая часть была крепко схвачена «пленом» простого ремня. Не дорогую комнатушку украшали собою так же кровать, на которой сейчас скомкано валялся поношенный темный плащ, из складок которого за юношей следили десятки красных глазок, иногда можно было расслышать и приглушенный писки. Казалось бы «обитатели» плаща делились впечатлениями об состояние Грея, что сейчас мерил шагами комнатушку 3 на 3 метра. Завершающей частью комнаты можно было бы считать небольшой стол, на стул. Хотя вернее будет сказать, что изюминкой служил не столько стол, сколько факт того что на нем сейчас покоилось.

Шатающегося сейчас по комнате молодого человека звали Сильвером и так уж сложилось, что в свои неполные пятнадцать он был одним из мастеров-воров местного «филиала» Гильдии. Не давеча как несколько часов назад молодой воришка вернулся с одного довольно странно пахнущего дела.

Если свести все к простому пересказу событий, то дело то складывалось так: несколько дней назад в филиал Гильдии пришел заказ на кражу одной вещицы. Изложенная в заказе информация сводилась к тому, что вещицу привезет в портовый город кораблем один зажиточный торговец, наиболее вероятно что остановится оная персона в арендованном особняке в богатой части города. Единственное, что было известно же о «цели» кражи, что это будет резная шкатулка из красного дерева.

Та самая шкатулка, что сейчас покоилась на столике в комнате гостиной, которую мерил шагами молодой человек. Ну и еще стоит добавить, что шкатулку облюбовали несколько мышек, ползая по ней и «обследуя».

В общем не долго думая, глава местного отделения воровского «дома» сплавил заказ прямиком в ручки серебровласого юноши. Первоначально Грей отнесся к делу с легким пренебрежём, ведь вынести шкатулку для него не представляло труда. Что собственно он и провернул. Правда как выяснилось в ходе «дела» — кто-то постарался облегчить работу вору по максимуму. Иначе объяснить трупы охраны купца обнаруженные его маленькими шпионами в арендованном поместье, было ну не как нельзя. Либо заказчик решил убрать всех кто знал о шкатулке, а это значило что и самого исполнителя заказа тоже ожидает довольно незавидная участь, чего молодой вор ну никак не желал. Либо же кто-то третий влез во все это дело, что тоже приносило мало хорошего для паренька.

Так еще и шкатулочка то была не так то и проста, явно магический артефакт хранения, который сходу не вскрыть. Уж точно мастера взлома ТАКОГО уровня чар, что наложены на деревяшку, в ближайших месяцах пути от Альмаранта вряд ли найдешь. И тут само собой вскрывался довольно неприятный факт — такой вещью вряд ли бы владел какой-то там купец. А значит что выходит? Правильно: купец и не купец вовсе. Скорее всего либо представитель аристократии высокого уровня, что плохо. Либо же представитель королевского двора — а это уже было чертовски плохо. Ведь тогда и заказчик у дела был явно не простой, а значит угроза для жизни молодого человека была просто со всех сторон. Не было доверия даже к «родной» Гильдии, те скорее всего без разговоров продадут Сильвера либо нанимателю, либо страже — уж натуру своих «товарищей» он значил прекрасно.

Альмарант только накрывали вечерние сумерки, люд начинал собираться: кто по домам, кто по дама легкого поведения и не отягощённым моралью, да принципами заодно, а кто-то и заваливал в ближайшую таверну, да бы отпраздновать новый конец дня. Жизнь шла своим чередом вообщем-то.

В это же время покуда люд занимался своими обычно-вечерними делами, в одной непримечательной гостиницы, под вывеской которой притаилась печатка одной занимательной «организации», в комнате происходило нечто довольно занимательное. Если бы какой человек сейчас заглянул в снятое помещение, то застал бы интересное зрелище: бродящий по небольшой комнатушке молодой человек, растрепанный, даже можно сказать — взмыленный. Помятая бледно-белая рубашка была примером неопрятности: несколько пуговиц были расстегнуты оголяю шею и небольшую часть груди юноши, рукава небрежно закатаны, а левая нижняя часть рубашки выбивалась из под брюк, в то время как вторая часть была крепко схвачена «пленом» простого ремня. Не дорогую комнатушку украшали собою так же кровать, на которой сейчас скомкано валялся поношенный темный плащ, из складок которого за юношей следили десятки красных глазок, иногда можно было расслышать и приглушенный писки. Казалось бы «обитатели» плаща делились впечатлениями об состояние Грея, что сейчас мерил шагами комнатушку 3 на 3 метра. Завершающей частью комнаты можно было бы считать небольшой стол, на стул. Хотя вернее будет сказать, что изюминкой служил не столько стол, сколько факт того что на нем сейчас покоилось.

Шатающегося сейчас по комнате молодого человека звали Сильвером и так уж сложилось, что в свои неполные пятнадцать он был одним из мастеров-воров местного «филиала» Гильдии. Не давеча как несколько часов назад молодой воришка вернулся с одного довольно странно пахнущего дела.

Если свести все к простому пересказу событий, то дело то складывалось так: несколько дней назад в филиал Гильдии пришел заказ на кражу одной вещицы. Изложенная в заказе информация сводилась к тому, что вещицу привезет в портовый город кораблем один зажиточный торговец, наиболее вероятно что остановится оная персона в арендованном особняке в богатой части города. Единственное, что было известно же о «цели» кражи, что это будет резная шкатулка из красного дерева.

Та самая шкатулка, что сейчас покоилась на столике в комнате гостиной, которую мерил шагами молодой человек. Ну и еще стоит добавить, что шкатулку облюбовали несколько мышек, ползая по ней и «обследуя».

В общем не долго думая, глава местного отделения воровского «дома» сплавил заказ прямиком в ручки серебровласого юноши. Первоначально Грей отнесся к делу с легким пренебрежём, ведь вынести шкатулку для него не представляло труда. Что собственно он и провернул. Правда как выяснилось в ходе «дела» — кто-то постарался облегчить работу вору по максимуму. Иначе объяснить трупы охраны купца обнаруженные его маленькими шпионами в арендованном поместье, было ну не как нельзя. Либо заказчик решил убрать всех кто знал о шкатулке, а это значило что и самого исполнителя заказа тоже ожидает довольно незавидная участь, чего молодой вор ну никак не желал. Либо же кто-то третий влез во все это дело, что тоже приносило мало хорошего для паренька.

Так еще и шкатулочка то была не так то и проста, явно магический артефакт хранения, который сходу не вскрыть. Уж точно мастера взлома ТАКОГО уровня чар, что наложены на деревяшку, в ближайших месяцах пути от Альмаранта вряд ли найдешь. И тут само собой вскрывался довольно неприятный факт — такой вещью вряд ли бы владел какой-то там купец. А значит что выходит? Правильно: купец и не купец вовсе. Скорее всего либо представитель аристократии высокого уровня, что плохо. Либо же представитель королевского двора — а это уже было чертовски плохо. Ведь тогда и заказчик у дела был явно не простой, а значит угроза для жизни молодого человека была просто со всех сторон. Не было доверия даже к «родной» Гильдии, те скорее всего без разговоров продадут Сильвера либо нанимателю, либо страже — уж натуру своих «товарищей» он значил прекрасно.

[indent] - Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
[indent]Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
[indent]Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
[indent]А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
[indent]Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
[indent]Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

[indent] - Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

[indent] - Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
[indent]Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
[indent]Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
[indent]А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
[indent]Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
[indent]Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

[indent] - Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

[indent] - Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
[indent]Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
[indent]Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
[indent]А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
[indent]Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
[indent]Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

[indent] - Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Фрагменты:

Харуно привела себя в чувства, болезненно надкусив губу, чтобы вернуть себе ясность ума. Куноичи не могла сейчас думать обо всех. Она концентрировалась на том, что происходило здесь и сейчас, и эта сосредоточенность сыграла злую шутку. Разговор Цунаде и неизвестного врага она услышала отчётливо, и этого было достаточно, чтобы руки куноичи задрожали, нависнув над грудной клеткой Неджи. Злость. Беззащитные? Эти Акацки? Что за чушь говорит этот человек? Но дальше прозвучали слова, перекрывшие всё негодование. Истина о том, кем Наруто был для деревни все эти годы. Да, Сакура знала значение слова «джинчурики», но не знала, что это касалось и Наруто. Цунаде когда-то объяснила термин, но умолчала главное. Причину особенности Узумаки, даже предполагаемую причину, почему он отправился в двухлетнее путешествие с Джирайей.

Всё происходящее приняло гнетущий оборот. Куноичи осознала не только то, что узнала, но и то, в какую опасность втянула его сама. Зная бы Харуно всё заранее, не позволила бы Наруто прийти прямо в руки Акацки. Ведь именно за ним они и явились. Наверняка и в Страну Ветра прибыли по той же причине. Всё это осознание стянулось в тугой узел, и развязать его было невозможно простыми словами вроде «всё обойдётся». Сакура сдержалась, зло цыкнув, и тень легла на её зелёные глаза. Страх за товарища, осознание слишком большой истины, всё смешалось в бушующую смесь не самых приятных чувств. Даже пугающих её саму чувств.

Тишина. Сакура погрузилась в состояние, которого раньше не знала, и её техника едва не сорвалась, стоило куноичи позволить уйти мысли дальше. Она подняла взгляд, переполненный жгучей болью, к Цунаде. В памяти вспыхнули слова Неизвестного об оружии… и тут же из чертога разума поднялось одно из самых болезненных воспоминаний Сакуры.

Слова Забузы, обращённые к Хаку:

«Он всего лишь инструмент»

Погружённая в мысли, Сакура почти перестала замечать, что происходит вокруг. Голова наклонилась вниз, и её взгляд, сосредоточенный, но опустевший, был прикован к центру лучащейся чакры.

Невидимая сила ударила по всем вокруг, а те, кто оказался в эпицентре, пострадали сильнее всего. Наступила гробовая тишина. Ни взрывов, ни голосов. И через десять секунд деревню накрыла волна криков боли, слёз и отчаяния. Голосов было так много, что казалось, что они доносятся прямо из головы. Не в силах сдержаться, на глаза Сакуры накатываются горькие слезы. Предательски заболело в переносице, куноичи резко закрыла зелёные глаза, чувствуя, как крупные капли скользнули к шее. Когда распахнула их снова, перед ней клубился густой дым. Он застилал собой почти всю деревню, а огонь окрашивал его в рыжий, почти красный оттенок, поднимаясь к небу и растворяясь в ночной тьме.

— Р.. Ребята, — голос предательски дрогнул. Информация Рикена накладывалась на увиденное. Куноичи сразу сосознала страшную истину: удар пришёлся именно по тому месту, о котором говорил Хьюга.

Наруто не стал впадать в ступор и предпочёл шоку — сопротивление. Он действовал инстинктивно, игнорируя здравый смысл, потому ринулся на выручку столь вероломно. Сакура же ещё какое-то время не могла избавиться от парализовавшего её чувства страха, того самого связывающего тебя по ногам и рукам ужаса. Взгляд её зависает на клубе дыма и бросившегося на помощь товарищам Наруто, стремительно отдаляющегося от неё. Снова он уходил, снова рисковал собой, снова брал на себя всё бремя команды номер семь, вбирал в себя всю боль деревни. А Сакура снова смотрела ему в вслед, не способная сделать шаг.

Это осознание поднимает со дна злость… На себя, на свою беспомощность, на свои слёзы и бессмысленную жертвенность. Куноичи злобно оскалилась, чувствуя, как челюсть смыкается до хруста, ощущает, как вена у виска болезненно пульсирует, как нефильтрованная, первобытная злоба поднимается с самых низов её души. Рука вновь сжалась в кулак, тело охватил невероятный жар от переполняемых куноичи чувств.

«Проклятые Акацки» — пронеслось в ее голове, внутренний голос звучал громче страха, громче биения девичьего сердца, готового вырваться из груди. Злость возвращает ей мнимый контроль, но даже этого хватает, чтобы отбросить страх. Она обернулась, наконец приходя в себя, и попыталась хоть немного сориентироваться в хаосе, который окружал троицу.