Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Освоение никогда не бывает простым — это он уяснил еще с того момента, когда на Ярило их сначала встретили вроде бы спокойно и радушно, а на утро попытались арестовать, и потом вовсе пронзили копьем. Иногда Келус машинально касался груди, напоминая себе, что он жив, что способен и дальше ходить, дышать и радоваться жизни. К слову, о радостях...

С тоской глянув на ночное небо Амфореуса, не усыпанное звездами, пустое, словно натянутое полотно, юноша тяжело вздохнул — хотелось, чтобы Март была с ними, потому что их миссия на троих была единственной на холодном Белобоге, а далее их всех развело по разным углам, и все стало слишком сложно. В том числе у них с Дань Хэном, который оказался перерождением Дань Фэна, о котором более подробно ничего не понимающему Келусу поведала Байлу, с присущим ей энтузиазмом, заставив взглянуть на своего спутника иначе. Да, Первопроходец и раньше часто засматривался на вечно прямую спину мужчины, на его искусные движения копья, но в тот момент он чувствовал себя так, словно перед ним некое древнее божество. При воспоминании о грозном и холодном взоре ярких глаз Дань Хэна, принявшего истинную форму, после того, как его проткнул меч Блэйда, Келус всегда покрывался мурашками. Однако, стоило признать, что влечения это не остановило, и порой до боли в кончиках пальцев хотелось сжать чужую руку в своей, остановить, не дать уйти и просто стоять так, глядя в ставшие родными, глаза дракона, и сказать о том, что чувствует.

Из меланхоличных мыслей Келуса, рассматривающего свои руки, привычно затянутые в перчатки, вытянула Мемо, ставшая в этом странном мире его постоянной спутницей. Она легонько щекотнула его хвостом и едва заметно улыбнулась — каким-то образом ей удавалось считывать все его тревоги и немного приободрять. Ему даже было жаль терять такого друга, когда они покинут Амфореус, потому что она, наверное, единственная, кроме Март, по которой юноша тосковал порой, могла приободрить и подставить плечо просто так, не ища никакой выгоды. Хотя того, что сам ее мир был странным, это не отменяло. И все же их вечной веселой хохотушки-лучницы сейчас не хватало. Первопроходец был уверен, что ее зоркий глаз заметил, как он смотрит на бывшего верховного старейшину, и непременно дала бы совет, как хотя бы подступиться к нему. Ведь юноша так боялся все разрушить, поскольку не был мастером красноречия, как величественные Химеко или мистер Янг. Наверное, в прошлом стоило все же попросить пару уроков у Брони, чтобы не казаться впоследствии таким дураком, хотя бы самому себе.

Проходя мимо разрушенных колонн и статуй фурий-лучниц, что могли вмиг пробудиться, но, слава Эонам, были довольно далеко от них, Келус внезапно остановился, нахмурившись, и глядя на виднеющееся вдали место крушения. В ушах зазвучал подозрительный шепот, тот. который он слышал часто по ночам в своих снах. Не владея языком титанов было довольно сложно понять, чего хочет этот голос, поэтому, встряхивая головой и чуть морщась от слабости, нарастающей в геометрической прогрессии с приближением к их разбитому вагону, юноша постарался отогнать этот набат в ушах. Мрачен был и Дань Хэн, но любой другой, не знающий мужчину так близко, как Келус, подумал бы, что на лице бывшего верховного старейшины нет ни единой эмоции.

И вот, вагон, разбитый и искореженный, переломленный напополам копьем Бога Раздора. О, Первопроходец прекрасно помнил, какой силой обладал Гнеус, и что только Мидею удалось пройти его испытание, став новым воплощением бога, помнил, эту давящую, искрящую яростью и тяжестью, атмосферу, в испытании Фаэнона и как юноша с обезумевшими глазами кинулся с мечом на своего друга. Вздохнув, согласно пробормотав что-то невразумительное на предложение Дань Хэна поскорее с этим закончить, Келус сделал шаг к вагону, желая войти внутрь и осмотреться, в возможных попытках найти что-то важное. Но, едва его рука коснулась привычной прохладной обшивки, как по вискам резанула боль, а голос в голове внезапно взлетел до, почти, ультразвука, сгибая юношу пополам со стоном, с бьющимся в висках грозным, почти отчаянным приказом, ставшего внезапно разборчивым голосом титана: "ВСПОМНИ!".

— Только как раньше уже не будет, так ведь? — в его вопросе столько наивности и… боли.

Боли, от которой хочется разреветься у него на плече, но такой слабости Микаса не позволяла себе с детства. Рано познав вкус возможной смерти, ей пришлось отказаться от собственных чувств и эмоций. Быть сильной. Быть непобедимой. Выкованной из стали, закаленной в боях — и она в действительности прошла этот путь, да только… есть ли смысл?

Микаса знает, как убивать титанов.
Микаса знает, что стоит за каждой вылазкой за стены.
Микаса знает цену жизни и смерти.

Но сможет ли она защищать всех вечно? Сможет ли в ответственный момент защитить Эрена? Станет победителем или побежденной? Почти вся ее жизнь красной нитью проходит через бесконечные сражения — и, кажется, они никогда не закончатся. Вся ее жизнь — то самое «как раньше уже не будет». И именно поэтому ей хочется плакать. Навзрыд. Вываливая всю скопившуюся горечь.

Аккерман отводит взгляд и медленно выдыхает. Ей нужно собраться с мыслями, чтобы вновь посмотреть в глаза Эрену, улыбнуться и сказать…

— Однажды будет. Ведь у Элдии есть мы. — в ее словах ни капли лукавства. Разведкорпус под руководством Эрвина, Ханджи и Леви стал одним из сильнейших за всю историю существования, но сила подразделения — хорошо обученные бойцы. Пока бьются их сердца, они будут защищать собственную Родину от титанов, оберегать жизни людей, добиваться той самой свободы. Но в своей работе они зашли слишком далеко — и это страшит куда больше.

— Однажды мы будем просыпаться в более безопасном мире, где нет угрозы титанов. Где есть только кислица, море и мы. — продолжает Микаса, отбрасывая страх. В своей войне они постараются создать этот мир если не для себя, то для других — ведь в этом весь смысл службы.

Немного отстранившись от Эрена, она проводит пальцами по лепесткам сорванных цветов и едва заметно улыбается. Он перехватывает ее руку, едва она убирает пальцы от нежных листьев — и, не сдерживая смеха, устремляется за ним, совершенно не ведая, куда Эрен ее приведет. Листья касаются босых ног — ветки, брошенные детьми, оставляют незначительные царапины, ветер развевает темные волосы.

Сейчас, смеясь и убегая вслед за Йегером, Микаса вспоминает беззаботность детства — как они собирали хворост, отвлекаясь на игры, подсматривали за стражей и встречали Разведкорпус. Деревья тогда казались большими, а разведчики — такими мужественными и недосягаемыми. А сейчас…

Деревья все такие же большие. Именно в этот момент.

Вскользь она бросает взгляд на чащу вдали. Лес всегда страшит местных, но им там было спокойно и безмятежно даже в тревожные минуты сражения с титанами. И однажды они туда вернутся уже не в составе разведгруппы, а просто как Микаса и Эрен — обычные жители, пришедшие собирать хворост для костра.

В одночасье вода касается ступней. Смех не прекращается ни на мгновение — Микаса останавливается и топочет ногами в лужице, вспоминая детство. Они часто возвращались домой после дождя грязные, мокрые, чумазые, словно собирали всю грязь по округе и обмазывались ею. На самом же деле они очень любили лужи и прыгать по ним. И любовь эту, хочется верить Аккерман, пронесли через всю сознательную жизнь, чтобы выплеснуть здесь, в этой небольшой, но глубокой лужице, что осталась здесь после продолжительного ночного дождя.

— Я так скучаю по детству, — тихо произносит Микаса. Кажется, за все время службы она впервые заводит этот разговор и тушуется. Ей искренне жаль, что их детство — счастливое и теплое — закончилось так рано. Против своей воли им пришлось слишком быстро повзрослеть, но этот опыт, определенно, того стоил.

Но даже несмотря на дурачество, Эрен выглядит… печальным?

Тоска сквозит в его взгляде и по началу Микаса не понимает, к чему бы и почему так быстро сменилось его настроение? Она хочет обнять его — и делает это робко и аккуратно, боясь собственного проявления нежности.

После его вопроса все встает на свои места. Так вот в чем дело…
Он боится, но Микаса не понимает, чего именно. Они всегда были рядом, присматривали друг за другом в боях, но о чувствах серьезно никогда не говорили. И то, что он сейчас завел этот разговор, наталкивает на размышления, которые Аккерман давно катала в своей голове. Если бы не война, стали бы они ближе раньше?

— Я всегда буду выбирать только тебя, — шепчет, губами мажет по его уху, — я выбрала тебя еще в детстве. И не собираюсь изменять своему выбору. А ты? — в свои слова она пытается вложить столько уверенности, сколько есть у нее самой, да только вопрос, кажется, тонет в сомнениях. В сравнении с остальными он был ближе всего с ней, чем с другими. Да только от неуверенности и желания быть отвергнутой внутри все пружиной сжимается: сделал ли он свой выбор и уверен в нем также сильно, как и она?

За один день, кажется девушке, Эрен хочет прожить целую жизнь — утягивает ее в цветы, разве что не стискивает в объятиях вновь, но и этого достаточно. Она опускается на колени и, поправляя выбившиеся волосы, внимательно рассматривает цветы. Все та же кислица — удивительная, цветущая, прекрасная. И этот запах… детства. Она бы хотела остаться здесь, следуя его словам. Да только…

— А как же служба? — хмурясь, спрашивает, глядя прямо на него, — нам совсем скоро на службу, а ты сам знаешь, что бывает за прогулы.

Конечно, она бы хотела войти по колено в воду. Плескаться с Эреном да смеяться так громко и заразительно, что распугают всю рыбу. Вернуться лишь с несколькими, не успевшими улизнуть от несносных сорванцов, да только суровая реальность не бьется с их планами. Или, может, будь что будет, Эрен? 

Канун Хэллоуина в этом году удачно выпал на субботу — и у Момо были свои планы на утро этого дня.
Да только кто ж знал, что свои планы на выходной внучки были и у Сэйко.

Едва солнце занялось над горизонтом, экстрасенс собрала себя по частям и принялась окуривать квартиру табачным дымом и благовониями. Это был ее обычный ритуал перед Днем всех святых — временем, когда грань между мирами живых и мертвых истончается, и духи, добрые или не очень, могут заглянуть в гости.

Сэйко знала это лучше других. Для нее канун Хэллоуина был почти как обряд очищения — смесь буддийского О-Бон и западного Дня всех святых, только по-аясевски. Она считала, что именно в эту ночь нужно «перенастроить энергию дома»:

• окурить углы, чтобы ушли злые духи;

• выложить перед алтарем сладкие дары — чтобы добрые знали, что их помнят;

• и обязательно поставить у входа свечу, которая «приведет души обратно к свету, а всякую нечисть — отгонит».

Табачный дым клубился под потолком, смешиваясь с ароматом пало санто, ладана и кипариса. Сэйко, сидя на коленях, быстро шептала молитвы. Закончив, она резко распахнула дверь в комнату внучки и, сложив руки на груди, громко произнесла:

— Вставай, Момо! Хэллоуин на носу, а дом — как проходной двор для екаев!

Момо уже не спала: запах, пропитавший весь дом, любого мертвеца из могилы поднимет. Так себе ароматерапия, если честно. Хотелось бы вступить в перепалку, но она прекрасно понимала — спорить бесполезно. Тяжело вздохнув, Аясе опустила ноги на холодный пол и скинула одеяло с колен. Тонкими пальцами потерла глаза, стирая остатки недотертой туши.

— Что такое?
— Поезжай на ферму «Веселый Кабачок». Нам нужны тыквы. Да не перепутай — бери пряные, — отчеканила Сэйко. — Нужны именно они.
— Именно они? У них, может, гарантийный талон от екаев прилагается? Не все ли равно, чем украшать дом? — Момо удивленно изогнула бровь.
— Не все равно, — отрезала Сэйко и хлопнула ладонью по косяку. — Простые тыквы пустые — в них поселится кто угодно. А пряные растут на благодатной земле, впитывают силу солнца и отгоняют нечисть. Сколько тебе лет, а такие элементарные вещи приходится напоминать!

Момо едва заметно усмехнулась, стараясь не выдать раздражения. Сэйко в своем репертуаре — с утра уже полдома перекрестила на новый лад, теперь добралась до овощей. Еще немного — и начнет заряжать энергией микроволновку.
— Ладно, завтраком хоть накормишь?

Клюя носом в чашку с кофе, Момо достала из кармана телефон. Тащиться одной на другой конец города совершенно не хотелось. Где-то глубоко теплилась надежда, что Окарун сегодня не занят и сможет составить ей компанию.

Исходящее сообщение: Привет, не спишь?
Исходящее сообщение: А хотя если спишь — просыпайся. Поехали на ферму за тыквами. Бабушка объявила овощную мобилизацию.

Первая галочка показала, что сообщение доставлено. Вторая — где-то потерялась по пути.
Пока Окарун отвечал, Момо успела недовольно цокнуть языком, расковырять яичный желток вилкой и оттолкнуть телефон подальше — рука так и тянулась проверить, не заходил ли он в сеть.

Когда смартфон наконец завибрировал, Момо вздрогнула. Краем глаза глянула на экран и, едва не уронив солонку, подалась вперед.

Входящее сообщение: Куда? Во сколько? Нужен велосипед?

Улыбка сама собой скользнула по губам. За короткое время Момо и Окарун успели сильно сблизиться — настолько, что сердце каждый раз пропускало удар, едва он появлялся в поле зрения. Она уже не помнила, когда все начало меняться: когда их вечные перепалки превратились в игру, а колкие шутки — в флирт. Может, в тот момент, когда он впервые назвал ее малышкой.

Исходящее сообщение: Нет, не нужно.

Она встала, аккуратно поправила подушку на полу и бросила взгляд на часы.
До встречи — полчаса. Впритык, но успеет.

Буквально на бегу натягивая короткую черную юбку и белую объемную рубашку, Момо выскочила из дома, сверяясь с часами. Осталось двадцать минут — и опоздать она не могла. Воздух снаружи встретил прохладой и запахом мокрой листвы. Город дышал осенью — лениво, хрипло, с примесью дыма и пряностей из ближайшего киоска. Момо шумно втянула носом воздух, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

Сумка стукнулась о бедро, когда она ускорила шаг, выискивая такси взглядом — ни одного свободного. Часы на телефоне беспощадно отмеряли минуты. Семнадцать. Пятнадцать. Четырнадцать.

Она почти бежала. Белая рубашка хлопала на ветру, юбка липла к ногам, а волосы вырывались из-под резинки и путались. Если бы не желание выглядеть лучше обычного, она бы предпочла джинсы. На углу улицы в нос ударил запах жареных каштанов. Старик у киоска с тыквенными пирожками кивнул ей, будто видел каждое утро. Момо машинально кивнула в ответ, но мысли были далеко — где-то между железнодорожным вокзалом и юношей, на встречу к которому она спешила.

На перроне будет шумно: объявления о поездах, детский смех, лай собак. Она уже представляла, как он стоит, опершись на поручень, с наушниками, болтающимися на груди. Как поднимает взгляд — и едва заметно улыбается. И как этот взгляд будто пробивает в ней дыру — ровно в том месте, где раньше было спокойно.

Поезд уже слышно — отдаленный рокот приближается.
Момо останавливается, выдыхает, приглаживает волосы. На миг закрывает глаза. Еще пара минут — и она спустится на платформу, увидит его и, возможно, скажет что-то глупое вроде:
«Че, один тут отдыхаешь?»

Она достает телефон, набирает короткое сообщение и, не успев подумать, отправляет:

Исходящее сообщение: Я уже почти у станции. А ты?

Когда с месяц назад появился контракт на перевозку груза из Антивы в Вольную Марку, Лис согласился, не раздумывая. Он любил бывать на родина даже проездом, а если удавалось убедить капитана причалить близ Оствика, то такой день можно было считать счастливым.
Сейчас же, когда Хоксворт сам прокладывал маршрут следования, было бы удивительно не найти бриг, выдающий себя за торговое судно, в порту. Пока остальная команда занималась пополнением запасов или кутежом, сам марчанин, прихватив пару матросов, наведался в кузницу, где ныне трудились его родные братья. Для них он был всего лишь не очень частым, но крайне щедрым покупателем, что, помимо прочего, каждый свой визит скупал и все фрукты в лавке их пожилой матери. Искателя такой расклад полностью устраивал — так, в какие неприятности он бы не вляпался, его семье ничего не будет угрожать.
Вернувшись с несколькими ящиками всякого и увидев радостную реакцию кока на всё это разнообразие, Хейден прихватил пару спелых красных яблок и уже было собрался приступить к дегустации, как кто-то из матросни его окликнул.
— Что там опять? — проворчав, он всё же вышел навстречу двум визитёрам, видок которых оставлял желать лучшего — парочка явно провела много времени в дороге, а судя по осунувшимся лицам, спать им если и приходилось, то чутко и довольно мало. Услышав имя адмирала Армады Удачи, брюнет лишь вопросительно вскинул бровь, делая вид, что понятия не имеет, о ком речь, но когда в его руки попало письмо, всё встало на свои места.
— Шевелитесь, бездельники, скоро отходим! — Отдав команду своим людям, Лис повёл парочку на палубу, где удалось спокойно обсудить цену вопроса и в конечном итоге договориться на удобные для всех условия. Хотя учитывая состояние визитёров, они явно были согласны на всё, лишь бы поскорее убраться подальше от этих мест.
— Должен предупредить, что мы не пассажирское судно, поэтому роскошных спальных мест не ждите, как и блюд в меню. — Беззлобно усмехнувшись, брюнет бросил собеседникам те самые яблоки, что так и держал в руке весь разговор, после чего кивнул, приглашая следовать за собой.
— Примерно через полчаса мы покинем порт, а пока я проведу для вас экскурсию и познакомлю с прекрасными людьми, чьи рожи вам придётся видеть ближайший месяц, если погода будет нам благоволить. — Тон пирата сочился неподдельным добродушием, а на губах играла лёгкая улыбка.
— Начну с себя — капитан Хоксворт, к вашим услугам. Вот этот рыжий здоровяк — он указал рукой на высокого мужчину с рыжей аккуратной короткой бородкой, заплетённой в косу, и с такого же цвета густой копной волос, доходящей до середины спины. — Старший помощник Дрейк. Если вдруг возникнут какие-либо вопросы или проблемы, можете обращаться к нему. Если необходима помощь лекаря, то стоит обратиться к Эйлин, её вы найдёте в трюме и сразу узнаете, только мой вам совет — не соглашайтесь, если она вдруг решит попросить вас помочь с каким-нибудь исследованием. — Продолжая свой рассказ, он вместе с попутчиками спустился в трюм, визуально поделённый на несколько секций. Помимо обширного склада здесь был небольшой лекарский отсек, где недавно упомянутая эльфийка занималась смешиванием эликсиров, большая спальная зона, где отдыхала остальная команда, и некое подобие отгороженной комнаты с парой крепких гамаков и тумбой для вещей, прикреплённой к полу и стене.
— Располагайтесь здесь. Камбуз вы найдёте на палубе, гальюн — на носу. Если имеются вопросы или пожелания, то я готов выслушать.

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Фрагменты:

Харуно привела себя в чувства, болезненно надкусив губу, чтобы вернуть себе ясность ума. Куноичи не могла сейчас думать обо всех. Она концентрировалась на том, что происходило здесь и сейчас, и эта сосредоточенность сыграла злую шутку. Разговор Цунаде и неизвестного врага она услышала отчётливо, и этого было достаточно, чтобы руки куноичи задрожали, нависнув над грудной клеткой Неджи. Злость. Беззащитные? Эти Акацки? Что за чушь говорит этот человек? Но дальше прозвучали слова, перекрывшие всё негодование. Истина о том, кем Наруто был для деревни все эти годы. Да, Сакура знала значение слова «джинчурики», но не знала, что это касалось и Наруто. Цунаде когда-то объяснила термин, но умолчала главное. Причину особенности Узумаки, даже предполагаемую причину, почему он отправился в двухлетнее путешествие с Джирайей.

Всё происходящее приняло гнетущий оборот. Куноичи осознала не только то, что узнала, но и то, в какую опасность втянула его сама. Зная бы Харуно всё заранее, не позволила бы Наруто прийти прямо в руки Акацки. Ведь именно за ним они и явились. Наверняка и в Страну Ветра прибыли по той же причине. Всё это осознание стянулось в тугой узел, и развязать его было невозможно простыми словами вроде «всё обойдётся». Сакура сдержалась, зло цыкнув, и тень легла на её зелёные глаза. Страх за товарища, осознание слишком большой истины, всё смешалось в бушующую смесь не самых приятных чувств. Даже пугающих её саму чувств.

Тишина. Сакура погрузилась в состояние, которого раньше не знала, и её техника едва не сорвалась, стоило куноичи позволить уйти мысли дальше. Она подняла взгляд, переполненный жгучей болью, к Цунаде. В памяти вспыхнули слова Неизвестного об оружии… и тут же из чертога разума поднялось одно из самых болезненных воспоминаний Сакуры.

Слова Забузы, обращённые к Хаку:

«Он всего лишь инструмент»

Погружённая в мысли, Сакура почти перестала замечать, что происходит вокруг. Голова наклонилась вниз, и её взгляд, сосредоточенный, но опустевший, был прикован к центру лучащейся чакры.

Невидимая сила ударила по всем вокруг, а те, кто оказался в эпицентре, пострадали сильнее всего. Наступила гробовая тишина. Ни взрывов, ни голосов. И через десять секунд деревню накрыла волна криков боли, слёз и отчаяния. Голосов было так много, что казалось, что они доносятся прямо из головы. Не в силах сдержаться, на глаза Сакуры накатываются горькие слезы. Предательски заболело в переносице, куноичи резко закрыла зелёные глаза, чувствуя, как крупные капли скользнули к шее. Когда распахнула их снова, перед ней клубился густой дым. Он застилал собой почти всю деревню, а огонь окрашивал его в рыжий, почти красный оттенок, поднимаясь к небу и растворяясь в ночной тьме.

— Р.. Ребята, — голос предательски дрогнул. Информация Рикена накладывалась на увиденное. Куноичи сразу сосознала страшную истину: удар пришёлся именно по тому месту, о котором говорил Хьюга.

Наруто не стал впадать в ступор и предпочёл шоку — сопротивление. Он действовал инстинктивно, игнорируя здравый смысл, потому ринулся на выручку столь вероломно. Сакура же ещё какое-то время не могла избавиться от парализовавшего её чувства страха, того самого связывающего тебя по ногам и рукам ужаса. Взгляд её зависает на клубе дыма и бросившегося на помощь товарищам Наруто, стремительно отдаляющегося от неё. Снова он уходил, снова рисковал собой, снова брал на себя всё бремя команды номер семь, вбирал в себя всю боль деревни. А Сакура снова смотрела ему в вслед, не способная сделать шаг.

Это осознание поднимает со дна злость… На себя, на свою беспомощность, на свои слёзы и бессмысленную жертвенность. Куноичи злобно оскалилась, чувствуя, как челюсть смыкается до хруста, ощущает, как вена у виска болезненно пульсирует, как нефильтрованная, первобытная злоба поднимается с самых низов её души. Рука вновь сжалась в кулак, тело охватил невероятный жар от переполняемых куноичи чувств.

«Проклятые Акацки» — пронеслось в ее голове, внутренний голос звучал громче страха, громче биения девичьего сердца, готового вырваться из груди. Злость возвращает ей мнимый контроль, но даже этого хватает, чтобы отбросить страх. Она обернулась, наконец приходя в себя, и попыталась хоть немного сориентироваться в хаосе, который окружал троицу.

Июль. Середина лета. На улицах летающего наукограда, где находился научный комплекс «Челомей», расположенный на летающей платформе «Икар», царила духота. Виктор не любил жару, во всяком случае — не в городе, а в деревне, где он мог бы сходить на речку, умыться прохладной водой из колодца или просто присесть в тени дерева, пока по бумаге бы порхал карандаш, создавая эскиз очередного будущего робота, который потом перенесется в его лабораторию и команда приступит к воплощению мысли в жизнь. В деревне жара хотя бы настоящая, а не то, что здесь — парник, искусственный, идущий от асфальта и каменного мешка, называемого наукоградом. Но увы, сейчас отдых был также недосягаем, как и будущая свободная жизнь. Судя по тому, что Сеченов планировал и спустил приказ о разработке нейросети «Коллектив 2.0», их ждало будущее в цифровом рабстве, под эгидой просвещения, что несла бы эта разработка в массы.

Почти сразу Виктора насторожили некоторые тезисы, и ключевые функции, которыми должно было обладать это новое «детище» Сеченова — команде предлагалось разработать объединение людей и роботов в общее сознание, кроме того, для разграничивания прав в новой сети предполагалось также создать некие коннекторы, которые бы делали обладателя невидимым для остальных. Чисто технически, разумеется. И если ранее, молодой специалист, получивший такую высокую должность о которой мечтал каждый в Советском Союзе, боготворил Сеченова, подобно тому, как его коллега в смежном отделе, Лариса Филатова, почти боготворила профессора Харитона Захарова, входившего в золотую Сеченовскую когорту, то первым звоночком для него стало то, что в гражданских роботов, которых он же и разработал, требовали тайно от общественности встраивать боевой режим. Роботы должны были уметь вести рукопашный бой, а уж о том, что машина будет обладать силой в разы превышающую человеческую, знал каждый инженер, вынужденный подчиниться странной прихоти руководства.

Мало-по-малу, вокруг талантливого молодого инженера собралась небольшая группа людей, которые считали, что Сеченов ведет страну к неминуемому всеобщему рабству. Конечно, поначалу все опасения среди сплотившейся команды выдавались крайне завуалировано, ведь случись чего — и каждого из них объявят предателем Родины, и приставят к стенке, чтобы пустить пулю в затылок. Или, чего хуже — отправят на опыты, тестировать Лимбо на себе. Ведь только через Лимбо, по осторожным слухам от Ларисы, нервно теребившей краешек халата во время визита в их инженерку, пока можно было заставить людей делать то, что хотят высшие руководства. Петров лишь кусал губу и усиленно думал, как они могут остановить Сеченова, ведь прийти на ковер к начальству и сказать о том, что он ошибается — на смех поднимут! И, именно в таких долгих и тихих перешептываниях за созданием очередного робота с боевым режимом встроенным в алгоритмы по-умолчанию, родилась безумная идея.

12 июля была назначена выставка достижений Советского Союза в области робототехники, на которую обязали привезти как более распространенных ВОВ-А6 и РАФ-9 (ласково называемых в народе Рафиками),а также более узкоспециализированные модели — БР-1(более известную как БУРАВ) и НА-Т256 (Наташу). Конечно, туда хотели добавить еще и ЕЖХ-7, но в последний момент выяснилось, что она не поместится в помещение, предполагаемое для выставки. Пожалуй, если предполагаемых организаторов это и расстроило, то Виктору позволило выдохнуть с облегчением — в его безумной затее этот горнопроходческий робот мог стать непредсказуемой переменной.

Жара плавила асфальт, и даже то, что Икар безмятежно парил под солнцем, не спасало от маленьких капелек пота, что собрались под воротником накрахмаленной рубашки. Виктор обреченно выдохнул — хотелось сейчас бросить все и уехать в деревню. Ну, или хотя бы трусливо сбежать, прихватив Нечаева в охапку, скрыться от законов, запрещающих открыто целовать эти невероятные губы и ворчать на щетину, что приятно кололась. Но умом он прекрасно понимал, что даже если они сбегут (а червячок сомнения в голове противно так ехидным голоском заявлял, что капитан Нечаев скорее сдаст его, узнав о планах, чем согласится бежать), они не смогут быть в безопасности вечно — Сеченов все равно запустит Коллектив 2.0 и у него будут глаза и уши повсюду, а потому вернуть беглецов не составит никакого труда. Поэтому, подавив очередной тяжелый вздох и выискивая Сергея в толпе глазами, Виктор нервно облизал губы — сегодня они с командой переступали очень тонкую грань и все могло пойти не так. Конечно, каждый из команды знал свою роль в уготованном мероприятии, и точное время, когда нужно будет осуществить их план, только нервов Виктора это не отменяло.

Сквозь шум от галдящих пионеров, которых журила усталая девушка, очевидно, также непереносящая жару, над ухом послышался знакомый голос и нежная ладонь Ларисы тронула плечо:

— Игорь готов, все пройдет хорошо, не волнуйся.
— Знаю. Но волнуюсь, — честно отозвался молодой человек, играя на публику, и чуть повышая голос, чтобы не дай бог, их не заподозрили суровые бугаи, призванные охранять выставку, добавил — Привет, милая. Жарко сегодня, а? Паримся тут как в парнике, а все во имя науки.

Повернувшись и легко поцеловав запястье Филатовой, он лишь легонько, едва заметно кивнул, уже вперив взгляд за тех, кто появился в дверях и чувствуя как в животе все сплетается в тугой горячий комок ревности. Нечаев шел с Блесной (называть эту девушку по имени Виктор не хотел упрямо, будучи уверенным в том, что она хочет увести ЕГО Сергея), обнимая легко девушку за талию, и они о чем-то весело шептались между собой и с Алисой, лаборанткой из его отдела, посвященной в план. Среди всей этой безликой серой массы только Сергей выглядел единственным цветным пятном и по-настоящему живым, был его якорем, и чем ближе он был к Виктору — тем прочнее он чувствовал те нити, что удерживают его в реальности, на этой земле. Но вот, Блесна сжала руку мужчины, а внутри у Витора все словно стянули в один тугой узел, лишающий дыхания, отзывающийся набатом в голове. Ее пальцы были чужими — они касались того, что ей не принадлежит, они были подобны грязи, что пачкала собой идеально белую рубашку. Хотелось приказать Наташе  отбросить эту наглую пиявку от Нечаева, только одно слово и робот исполнит все, что Виктор пожелает, все, на что у него самого бы никогда не хватило духу. Алиса сидела на протянутой руке НА-Т256, так легко качая ногами, словно забыв о том, как легко этот робот может одним ударом переломить ее хребет. Петров сморгнул вставшую перед глазами непрошенную кровавую сцену и выдавил вежливую улыбку.

— Капитан Нечаев, рад Вас видеть. И вас, товарищ Муравьева. — на имени Екатерины его голос едва заметно обдал девушку холодком, впрочем та ничего не заметила, восторженно осматривая грузную НАТАШУ. Вздохнув тяжело, ощущая себя как в цирке, но перед этим успев обжечь Плутония горячим взглядом, в котором ревность просто клокотала, Виктор поднял датапад к груди и чуть махнул рукой, отдавая роботу приказ:

— Наташа, вторую руку, пожалуйста.

Что ж, если Блесна так хочет покататься на роботе, пожалуй, он это ей осуществит, если только она отлипнет от Сергея. Он мог приказать Наташе стряхнуть эту самозванку как пушинку, и притворно вздохнуть, ссылаясь на неосторожность девушки... Ха. Неосторожность. Чтобы член элитного отряда «Аргентум» — и был таким? Тут скорее, поверишь в Рафика-балерину. А все ведь почему? Да потому, что она лезет туда, где ее быть не должно. Рядом с ним ЕГО место, а она думает, что сможет его своровать? Не выйдет. Он не отдаст капитана этой дряни.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

Карандаш в его руке проделывает, кажется, сотый круг, но так и не приземляется грифелем на должное место в очередном отчете о прошедших миссиях. Все эти обсуждения, бесконечные недоговоренности — все это останется до конца веков, покуда живут люди и чужие потребности даже в такое спокойное, практически спокойное, время. Как седьмой глава прекрасно это понимает, понимал и тогда, будучи ребенком с горящим желанием сесть в это кресло и играться с карандашами прежде, чем поставить подпись.

— Погано... — вздыхает лис, наконец-то укладывая несчастный пишущий предмет рядом с так и незавершенным документом. Затем он отталкивается ногами от пола и разворачивает сидение в сторону широкого окна, из которого виднелись ослепленный солнцем верхушки домов. Так много от него зависело, а он просто не может перестать переваривать в груди беспокойное чувство.

Он словно что-то потерял. Не так, как великого Отшельника много лет тому назад, и не так, как множество других близких ему людей и соратников. Это чувство было иным, мерзким в какой-то степени: оно гадкое только лишь потому, что беспокойное сердце не может понять когда стоит ему успокоиться в ожидании чуда. Сколько времени вообще прошло? Он перестал считать на первой потраченной недели.

— Эй, Наруто, — голос Нара врывается в задумчивое состояние каге настоящим взрывом, заставляя Седьмого аж подскочить в своем кресле. — Иди прогуляйся, погода позволяет. Я закончу с остальным.
Узумаки недовольно щелкает челюстью, хотя скрыть сконфуженную улыбку ему удается не сразу, и поднимается со своего кресла, попутно сбрасывая с плеч белый плащ главы деревни. Так он встретил этого человека.

В Ичираку юноша всегда был самым желанным гостем, и совсем не потому, что носит на своих плечах звание одного из самых важных людей Конохи. Это место всегда помогало Наруто отказаться от мира вокруг себя на короткий промежуток самой большой порции рамена, почувствовать себя снова ребенком, ну а так же послушать удивительные рассказы посетителей. Но практически никто из них так не увлекал Узумаки, как этот человек с камерой. Их разговор был коротким, ограничился любезностями и снимком на память, но что-то внутри поставило эфемерный знак вопроса рядом с еще одним именем в бесконечной картотеке. В тот день Наруто не задумывался об этом.

В новом же, в его голове начинают мельтешить странные мысли.

В преддверии праздников многие лавки начинают с самого утра выкладывать на свои витрины товары, которые бережно хранили весь год. Жители украшают свои дома оберегами для благополучия и удачи, дети шумно бегают между дворов, хотя на часах не было и второй половины дни. Среди всей этой жизни Наруто неспешно брел по знакомым улицам, изредка улыбаясь горожанам, стоило только его взгляду наткнуться на ту или иную машущую в его сторону ладони. Когда все видят — на лице Наруто такая счастливая гримаса, будто бы он только что стал самым счастливым человеком на свете.

— Мне тоже нравится этот вид, — ему совсем не хочется отвлекать нового знакомого от своего дела, но язык сам таки рвался высказать те эмоции, что вызывает в нем вид вернувшейся к жизни старой лавки. Это был его самый первый праздник, на котором Наруто получил подарок от чистого сердца. Как сейчас он помнит то, что чуть ли не расплакался от эмоций и еще сутки не боялся притронуться к упаковке, что так старательно делал его сенсэй.
— Навевает приятные воспоминания, — не дожидаясь ответа, заканчивает Узумаки и ступает дальше, поравнявшись с фотографом плечами. не влезает в кадр, но и взгляда от лавки не уводит. А затем снова хмурится, невольно возвращаясь шальным сердцем к тому самому кислотному оттенку потери. — Сукеа, так ведь? Если нужны еще красивые места, то могу показать тебе их. Конечно, с первой версией не сравниться... Но мастера постарались вернуться все к тому виду, как было изначально.

О том, что королевский поезд приближается, Санса узнаёт из звонкого крика Арьи, прокатившегося по коридору мимо горницы девушки. С самого утра она только и делала, что прихорашивалась у зеркала — то заплетёт заново немного растрепавшуюся сложную косичку по северной моде, то разгладит платье, а после, оставшись недовольной своим отражением, пошлёт за служанками, чтобы сменить его. Девочка наслышана о королевской семье, а о красоте королевы Серсеи слава шла далеко вперёд неё самой. Санса обязана понравиться ей, королю Роберту и их детям, особенно…
— Ох, Синичка, позови леди Сансу! Леди Кейтилин сказала, что она должна будет встретить принца Джоффри!
От этого имени и спешных пересудов служанок, чирикающих, точно те самые крошечные птицы, в честь которых и были названы, у Сансы кружилась голова, но стоило лишь услышать о принце, как сердце набухло и подскочило к горлу. Говорят, что Джоффри Баратеон взял от своей королевы-матери только всё лучшее, а Санса, привыкшая развешивать уши по поводу и без, не сомневаясь ни капли, поверила в эти слухи. От свалившихся на её хрупкие плечи переживаний она хватается за спинку резного стула, когда поднялась на ноги, и в этот же миг в стенах её комнаты появились служанки, влетевшие, точно воробьи на горку зерна. Наперебой они твердят, что вот-вот, и король будет уже здесь — одна поддерживала под локоток, другая накидывала на плечи бархатную накидку, расшитую серебряными снежинками, а третья подкалывала её крупной фибулой. Санса едва чувствует собственный язык, когда девушки выводят её в коридор, претворив за собой дверь горницы — они все едва поспевают к тому моменту, как монаршая повозка вкатывается во внутренний двор крепости, но первое, на что смотрит девочка, вовсе не гигантский сундук на колёсах или рыцари из Королевской гвардии в сияющих начищенных латах, нет. Её взгляд натыкается на ощерившуюся собачью морду, отлитую из маслянистого на вид железа. Работа невесть какая искусная, но от выразительности этой морды по спине бежит холодок — и только спустя несколько долгих мгновений Санса понимает, что это всего-навсего шлем.
«Сандор Клиган… Согласно летописям дома Ланнистеров, его дед был наречён лордом волею Титоса Ланнистера… Младший сын лорда…» — сухим мейстерским тоном прозвучало воспоминание об одном из недавних скучноватых уроков по истории. Это заставляет немного успокоиться — перед ней не чудище из сказок старой Нэн, не великан из-за Стены со звериной головой, а просто человек. Очень большой и жуткий, но человек… Слишком заворожённая невозможностью такого мужчины, Санса позорно упускает момент, когда ей следовало посмотреть на подведённого к ней юного принца Джоффри — всего доля мгновения, но по зелёному пламени в глазах королевы Серсеи девочка понимает: от гордой львицы это не ускользнуло.
Эту оплошность она никак не может выкинуть из головы. Ей остаётся лишь надеяться, что Джоффри не слишком обижен на неё теперь за это, но спросить об этом напрямую у неё нет никакой возможности. Принц, будучи старшим сыном короля Роберта и его законным наследником, разумеется, был занят и всецело окружён вниманием лорда Эддарда Старка, а также старшего брата Сансы Робба. Женщинам в мужском кругу делать нечего — это Санса зарубила себе на носу в тот последний раз, когда отправилась с Джоном ловить греющихся камнях у бурного ручья ящериц. Безбожно укокошила своё платье, а ещё свалилась в эту самую реку, раскроив лоб о край булыжника — благо, под волосами не видно этого уродства. Больше в приключения она не ввязывалась, трусливо отсиживаясь в тени замковых сводов, однако, сейчас она не могла не действовать. Намотав круг-другой по богороще и выяснив у служанок, что именно сир Клиган является самым приближенным лицом к принцу — после его венценосных родителей, конечно же — Санса, набрав в грудь воздуха и поманив за собой подрастающую лютоволчицу, потопала с тиснутым с кухни мехом вина к мужчине, лица которого она до сих пор не видела.
«Он такой уродливый, просто страсть!» — ахнула Синичка, сновавшая по кухне — сговориться с ней было проще всего, потому что та и сама не против помолоть языком.
«Я бы на вашем месте держалась от него подальше, леди Санса», — согласилась её сестра Горлица, и уверенности это Сансе не внушало. Куда проще было бы забиться в самый тёмный угол замка и ждать, пока всё не разрешится само собой, но её беспокойство переходило всевозможные границы. И вот, она маленькой хрупкой тенью, шурша лишь многослойными красивыми юбками и позвякивая украшениями из чернёного серебра, настигает высоченного мужчину со спины.
«Раз, два… Три!»
— Сир Клиган! Рада приветствовать вас в стенах Винтерфелла, я… — осоловевшим голоском тараторит Санса, невольно привставая на носочки, словно желая быть выше. В руках она до хруста костяшек сжимает мех с вином и сглатывает, ожидая, когда Пёс обернётся к ней. Санса испуганно замолкает, Леди же сидит храбро и непоколебимо, хоть пока и была лишь щенком.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?